17 декабря, понедельник
 

Плевако Ф.Н.
Дело о "Клубе червонных валетов"

Заседание Московского окружного суда с участием присяжных заседателей, 8 февраля — 5 марта 1877 г.

По обвинению в составлении преступного сообщества в целях похищения чужого имущества различными способами: посредством выманивания, подложного составления документов, введения в обман и проч., в принадлежности к этому сообществу, в мошенничестве, подлогах, присвоении и растрате чужого имущества, кражах, в грабеже, умышленном убийстве, в соучастии в этих преступлениях, в оскорблении должностного лица и, наконец, в кощунстве суду преданы: 1. Коллежский регистратор Павел Карлович Шпейер, 2. Дворянин Иван Михайлович Давидовский, 3. Дворянин Александр Алексеевич Протопопов, 4. Губернский секретарь Дмитрий Николаевич Массари, 5. Дворянин Николай Ипполитович Дмитриев-Мамонов, 6. Отставной поручик Дмитрий Алексеевич Засецкий, 7. Дворянин Николай Петрович Калустов, 8. Дворянин Владимир Иванович Ануфриев, 9. бывший нотариус Алексей Сергеевич Подковщиков, 10. Почетный гражданин Алексей Сергеевич Мазурин, 11. Московская цеховая Мария Петровна Байкова, 12. Московский купец Дмитрий Иванович Калинин, 13. Почетный гражданин Эрнст Христианович Либерман, 14. Московская мещанка Софья Павловна Соколова, 15. Губернский секретарь Николай Иванович Андреев, 16. Бывший князь, а теперь Ефремовский мещанин Всеволод Алексеевич Долгоруков, 17. Ревельский гражданин

Николай Флорианович Адамчевский, 18. Сын коллежского регистратора Василий Ильич Топорков, 19. Старокрымский купец Иван Христианович Эрганьянц, 20. Почетный гражданин Василий Владимирович Пегов, 21. Отставной штаб-ротмистр Святослав Иванович Жардецкий, 22. Рязанский купец Александр Иванович Фирсов, 23. Дворянин Александр Михайлович Поливанов, 24. Бывший дворянин Аркадий Николаевич Верещагин, 25. Бывший дворянин Леонид Константинович Плеханов, 26. Бывший отставной поручик Константин Евгеньевич Голумбиевский, 27. Бывший коллежский советник Александр Тимофеевич Неофитов, 28. Бывший почетный гражданин Валентин Николаевич Щукин, 29. Московская мещанка Александра Евдокимовна Змиева, 30. Лишенный прав Андрей Макарович Сидоров, 31. Московский купец Полиевкт Харлампиевич Чистяков, 32. Лишенный прав Константин Карлович Зильберман, 33. Дворянин Константин Платонович Огонь-Догановский, 34. Жена бывшего почетного гражданина Александра Казимировна Щукина, 35. Жена коллежского регистратора Екатерина Никофоровна Шпейер, 36. Крестьянин Михаил Иванович Грачев, 37. Россиенский мещанин Овсей Иудинович Мейерович, 38. Дворянин Александр Николаевич Никитин, 39. Отставной поручик Алексей Нилович Дружинин, 40. Бывший унтер-офицер Константин Ануфриевич Понасевич, 41. Поневежский мещанин Исидор Маркович Брещ, 42. Московский купец Александр Николаевич Смирнов, 43. Нахичеванский купеческий сын Сергей Павлович Султан-Шах, 44. Иркутская мещанка Екатерина Евдокимовна Башкирова, 45. Нижегородская мещанка Дарья Никифорова, 46. Дворянин Петр Петрович Калустов, 47. Сын коллежского секретаря Иван Семенович Брюхатов, 48. Ефремовский мещанин Николай Дмитриевич Соболев-Иванов.

В настоящем заседании дело слушалось в отсутствие бежавших подсудимых Шпейера и Сидорова, а также в отсутствие удаленного уже при самом открытии суда купеческого сына Султан-Шаха вследствие возбужденного на суде сомнения относительно состояния его умственных способностей. Суд постановил ввиду болезненного состояния подсудимого дело о Султан-Шахе отделить от дела об остальных подсудимых, предоставив усмотрению судебной палаты распорядиться о произведении над Султан-Шахом предварительного испытания в порядке, установленном судебными уставами Немедленно собравшаяся судебная палата в заседании разрешила в этом смысле предложенный вопрос и написала указ, который и был получен окружным судом в тот же день к 8 часам вечера. Таким образом, рассмотрение дела о "червонных валетах" состоялось в то же заседание суда.

Председательствовал товарищ председателя С. Я. Орловский. Обвинял товарищ прокурора Н. В. Муравьев. Защищали подсудимых: Давидовского — присяжные поверенные В. М. ТомашевскиЙ и г. Кутырин, Протопопова — присяжный поверенный г. Пагануцци, Массари — присяжный поверенный Н. В. Баснин, Дмитриева-Мамонова — помощник присяжного поверенного Г. А. Дурново, Засецкого — помощник присяжного поверенного И. С. Курилов, Николая Калустова — А. А. Саблин, Ануфриева — присяжный поверенный Н. В. Юнгфер, Подковщикова — присяжный поверенный Л. Г. Харитонов, Мазурина — присяжный поверенный Ф.Н. Плевако, Байкову — присяжный поверенный М. Т. Головин, Калинина — СВ. Евреинов, Либермана — присяжный поверенный В. М. Пржевальский, Соколову — присяжный поверенный Л. А. Куперник, Андреева — присяжный поверенный В. О. Гаркови, Долгорукова — присяжный поверенный А. С. Гольденвейзер, Адамчевского — присяжный поверенный Л. Г. Харитонов, Топоркова — помощник присяжного поверенного г. Гейнце, Эрганьянца — присяжный поверенный А. М. Фальковский, Пегова — помощник присяжного поверенного И. А. Соколов, Жардецкого — присяжный поверенный г. Харлампович, Фирсова — присяжный поверенный А. Н. Попов, Поливанова — присяжный поверенный А. В. Лохвицкий, Верещагина — помощник присяжного поверенного Г. А. Дурново, Плеханова — присяжный поверенный А. А. Котлярев, Голумбиевского — кандидат прав г. Зворыкин, Щукина — присяжный поверенный Н. В. Юнгфер, Змиеву — кандидат прав г. Белоярцев, Чистякова — прис. поверенный Н. С. Тростянский, Зильбермана — присяжный поверенный Г. В. Бертгольд, Огонь-Догановского — помощник присяжного поверенного И. С. Курилов, Щукину — помощник присяжного поверенного А. Е. Корш, Екатерину Шпейер — присяжный поверенный В. И. Высоцкий, Грачева — помощник присяжного поверенного А. И. Ильин, Мейеровича — присяжный поверенный С В. Алексеев, Никитина — присяжный поверенный Вишеславцев, Дружинина — присяжный поверенный Л. В. Крушинский, Понасевича — помощник присяжного поверенного Гейнце, Брещ — присяжный поверенный г. Глаголев, Смирнова — присяжный поверенный Н. С. Тростянский, Башкирову — помощники присяжного поверенного г. Гейнце и И. С. Курилов, Никифорову — присяжный поверенный А. Г. Харитонов, Петра Калустова — помощник присяжного поверенного г. Чернов, Брюхатова — присяжный поверенный г. Воронец, Соболева-Иванова — присяжный поверенный А. А. Спиро. Неофитов защитника иметь не пожелал. Гражданскими истцами было признано 5 лиц, в числе их интересы торгового дома "Г-на Волкова сыновья" поддерживал кандидат прав Д. И. Невядомский.

Общая характеристика всех обвинений, изложенная во введении к обвинительному акту, заключается в следующем: В августе 1871 года в 1-м следственном участке г. Москвы возникло предварительное следствие о получении с потомственного почетного гражданина Клавдия Филипповича Еремеева после приведения его упоительными напитками в состояние беспамятства безденежных обязательств на значительную сумму. Обвинение в этом преступлении пало на дворянина Давидовского и коллежского регистратора Павла Шпейера, а затем и на других лиц. Во время расследования обмана Еремеева начали одно за другим обнаруживаться разные преступления, совершенные как Давидовским и Шпейером, так и многими другими лицами в разнообразнейших сочетаниях соучастия и совокупности деяний. Обстоятельства, раскрытые следствием, с одной стороны, выяснили целый ряд преступлений, направленных преимущественно против чужой собственности, а с другой, указали на несколько групп обвиняемых и существование явных признаков злонамеренных шаек.

Общими отличительными свойствами обнаруженной обширной преступной деятельности обвиняемых в Москве, С.-Петербурге, Туле, Тамбове и Нижнем Новгороде оказались:

1. Принадлежность большей части обвиняемых к высшим в обществе состояниям (из 48 — 36, из коих дворян 28); 2. Совершение некоторых из преступлений обвиняемыми, в числе 8 человек, уже приговоренными судом по прежним делам к лишению прав состояния; 3. Неимение у большинства обвиняемых ни определенных занятий, ни определенных средств к жизни, ни оседлости; 4. Значительность суммы, до которой простираются в общей сложности все составляющие предмет настоящего дела кражи, подлоги и мошенничества, именно до 280 тысяч рублей; 5. Сложность и разнообразие средств и приемов, употребленных для совершения преступлений.

Настоящее дело, обратившее на себя внимание общества не только у нас, но и за границей (заграничная печать отводила немало места отчетам по этому делу), предстало перед судом после семилетнего предварительного следствия. По мере своего развития предварительное следствие обнаружило 56 преступлений и 48 обвиняемых. Преступления эти оказались совершенными в течение 9-летнего периода времени, а именно с 1867 по 1875 год.

Сущность дела, по данным обвинительного акта, разделенного на 31 отдел, и судебного следствия, причем допрошено было до 300 свидетелей, сводится к следующему ряду преступлений.

В 1871 г. жил в Москве молодой купец, 21 года, Клавдий Филиппович Еремеев, имевший состояние тысяч в 150, женившийся за несколько месяцев перед тем на молодой девушке. Обладая весьма слабым характером, он попал в приятельский кружок, который, к великому горю жены его Глафиры Васильевны, увлекал его в кутежи, пьянство и разгул, кончавшийся по большой части скандалами. Еремеев стал весьма быстро проматывать свое состояние и, находясь постоянно в состоянии опьянения, доходящего часто до беспамятства, в весьма непродолжительное время выдал на себя долговых обязательств на сумму около 60 тысяч рублей, из коих 25 тысяч рублей могли быть признаны за долги, сделанные их добровольно и в сознательном состоянии. Наконец от пьянства Еремеев заболел белой горячкой [delirium tremens], стал впадать в совершенное беспамятство и, хотя в таком состоянии он и не терял способности двигаться и говорить, но впоследствии помнил о всем, происшедшем с ним в то время, весьма смутно. Болезнь его дошла до таких размеров, что ему пришлось прибегнуть к пользованию врачей. Между тем двое товарищей его, Иван Давидовский и Ануфриев, обратились к одному торговцу лошадьми, отставному поручику Николаю Ардалионовичу Попову с предложением купить у него 8 лошадей под вексель Еремеева в 15 тысяч рублей, причем указали на Мазурина, как на человека, согласного принять этот вексель в дисконт. В то время у Попова на даче жил принадлежавший к тому же кружку некто Павел Карлович Шпейер, который, служа в Московском кредитном обществе, рассказами о том, что Еремеев очень богат и что дом его оценен в 270 тысяч рублей, убедил Попова согласиться на эту сделку и посоветовал ему при этом взять с Еремеева особый договор и доверенность на право получения денег из Кредитного общества по залогу дома. Узнавши о заключении этой сделки, Глафира Васильевна отправилась к своему знакомому Бардину, соседу Попова, и, пригласив к Бардину Попова, стала убеждать его возвратить ей документы ее мужа и разрушить их сделку, причем рассказывала, что ее мужу лошадей вовсе не нужно и что это все проделки окружавших его друзей, которые сами желают воспользоваться этими лошадьми на счет ее мужа. Попов исполнил просьбу Еремеевой и часть документов ее мужа возвратил ей самой, а другую уничтожил. Когда же вскоре после этого Ануфриев явился к нему с новым предложением купить вексельный бланк Еремеева в 20 тысяч рублей, он от этого отказался.

Недели через две после этого Еремеев из дома своего исчез и пропадал более четырех дней. По собственному его рассказу, он отправился к братьям Давидовским, жившим на Тверской, в доме Любимова; сильно налившись, он остался там ночевать, а на другой день совершенно пьяный отправился к генерал-губернатору жаловаться на какого-то Локотникова, который будто бы взял у него для дисконта вексель на 8 тысяч рублей, но оттуда был препровожден в Тверскую часть для вытрезвлевия. Из части его выручил Иван Давидовский, который увез его в гостиницу "Крым", поместив его в особый номер, где он и пьянствовал вместе с любовницей его Марьей Петровой и Ануфриевым.

Между тем жена Еремеева, беспокоясь о безвестном отсутствии мужа, поехала разыскивать его в номера, где жили Давидовские. Получив ответ, что его там нет, она пригласила с собой поверенного своего мужа Петрова и вместе с ним отправилась немедленно к нотариусу Подковщикову, у которого муж ее обыкновенно совершал свои сделки. Там они застали Шпейера и Мазурина; предполагая, что приятели Еремеева будут брать с него векселя, после их отъезда они обратились к Подковщикову с просьбою не совершать документов от имени Еремеева, так как он постоянно пьян и не сознает своих поступков. Подковщиков отвечал им на это, что акты от имени Еремеева он будет совершать только тогда, когда последний будет трезв, и обещал дать знать им, когда Еремеев к нему приедет. А Еремеева тем временем все поили, возили в Стрельну, и когда он уже очень напился, приехал Шпейер и дал ему подписывать гербовую бумагу, которой он, подписывая, перепортил на 40 рублей; при этом Шпейер дал ему 50 рублей. Наконец Еремеев заснул на диване. Товарищи его тоже перепились и передрались, так что многие из них были выведены, причем один из них, Бабашев, во все горло кричал: "Ах вы, подлецы! Что вы, обделить меня хотите?! Так я же вам покажу, кто я! Все открои, себя не пожалею и вас всех потоплю". В десятом часу вечера Еремеева разбудили, посадили в карету и повезли в контору Подковщикова. Хотя было уже поздно и входная дверь конторы была заперта, его повели через задний вход, и он, совершенно пьяный, на лестнице упал и ушиб себе ноги. Затем его ввели в какую-то комнату, но только не а контору, и сказали: "Подписывай, все готово". Еремеев очень много подписывал, и как показали на суде эксперты, весьма нетвердо; при этом кто-то поддерживал его руку. Между прочим, он запомнил, что подписал вексель в 20 тысяч рублей и что деньги эти ему обещали выслать в Петербург, а пока Шпейер выдал ему 150 рублей. Уходя от Подковщикова, Еремеев опять упал с лестницы; его снова посадили в карету и отвезли в гостиницу "Крым", где опять поили разными винами, а потом отправили вместе с Петром Давидовским в Петербург, где он и провел все время в пьянстве. По приезде оттуда его опять поили, стараясь не отпускать, но наконец Давидовские привезли его к воротам его квартиры, высадили из пролетки и уехали. По возвращении домой Еремеев заболел белой горячкой. Впоследствии оказалось, что Еремеев подписал три векселя в 1 тысячу 500 рублей каждый на имя Бабашева, вексель на имя Мазурина в 20 тысяч рублей и доверенность на его же имя на право получения денег и распоряжения ими, а также договор о способе удовлетворения Мазурина по вышеозначенному векселю. Все эти документы были явлены у нотариуса Подковщикова, который затем на суде показал, что считал себя вправе свидетельствовать их, так как жена Еремеева, предупреждая его о том, чтобы не совершать акты от имени ее мужа, свидетельства о его болезни никакого не представила. Еремеев же кроме вышесказанных 200 рублей, выданных ему Шпейером, никаких денег не получал, и когда поверенный его Петров сделал Мазурину через нотариуса Подковщикова заявление о неполучении его доверителем валюты по выданному им векселю в 20 тысяч рублей. Мазурин отвечал через своего поверенного, что он ни векселя этого, ни каких-либо других документов от Еремеева не получал. На суде же Мазурин показал, что он документы эти уничтожил.

Еремеев вскоре умер, и после него не осталось ничего.

Около того же времени в ту же компанию попало новое лицо, дворянин Тульской губернии Александр Алексеевич Протопопов. Протопопов имел прежде два имения — одно в Орловской, а другое в Тульской губерниях. За продажею этих имений и общим расстройством дел у него никакого состояния не осталось, но при увольнении своем в отставку из Тульского окружного суда в 1868 году, где он служил канцелярским чиновником, он получил аттестат, в котором значилось за ним Орловское имение в 1200 десятин. В августе 1871 года Протопопов приехал из Тулы в Москву, и остановившись в номерах на Тверской, в доме Андреева, нашел там Ивана Давидовского, который познакомил его с проживающим в тех же номерах Дмитрием Массари. Давидовский, зная крайность, в которой находился Протопопов, мало-помалу приобрел над ним сильное влияние, обещая доставить ему сколько угодно денег и говоря при этом, что для него, как человека в Москве не известного, это будет особенно легко и удобно, так как в Москве много людей, которые поддадутся на обман. Давидовский в присутствии своей любовницы Марьи Петровой указывал Протопопову на возможность продавать и закладывать несуществующее имущество, прибавляя, что ему, Давидовскому, это не в первый раз. Подчинив себе волю Протопопова, заручившись его пассивным согласием и следуя обдуманному плану, он стал выдавать его за богатого человека, рассказывать всем, что у него есть в Тульском уезде винокуренный завод, а также, что он после дяди своего Коноплина получил большое наследство — имение в Козловском уезде Тамбовской губернии и конный завод. Эти ложные сведения о богатстве Протопопова, подкрепленные упомянутыми документами, распространяемые и поддерживаемые Давидовским, а впоследствии Шпейером и отчасти Калининым, послужили главными средствами для введения разных лиц в обман.

С помощью этих средств Давидовский от имени Протопопова делал займы, заставляя его выдавать безденежные векселя и дисконтируя их потом у разных лиц. Так посредством этих уверений в богатстве Протопопова он дисконтировал у купца Пономарева за 800 рублей два безденежных векселя в 4 тысячи рублей каждый, выданных Протопоповым на имя Либермана, причем из полученных от Пономарева денег дал Протопопову только 600 рублей. Кроме того, Давидовский предлагал Пономареву купить спирт из винокуренного завода в Тульском уезде, будто бы принадлежащего Протопопову, который даже дал Пономареву письмо к вымышленному своему компаньону по этому заводу. В действительности же завод этот арендовал у г-жи Ивашкиной купец Благушин. Точно так же Давидовский и Протопопов при помощи Давидовского, Славышенского, Либермана и свидетеля Астафьева дисконтировали у купеческого сына Султан-Шаха векселя Протопопова на имя Славышенского в 300 рублей и на имя Либермана в 2 тысячи рублей. Для дальнейшего совершения такого же рода займов Давидовский посоветовал Протопопову выдать Массари доверенность на управление его имениями, которые и были ложно в ней означены состоящими за Протопоповым. Получив от Протопопова такую доверенность с правом кредитоваться, Массари, хотя и не употреблял ее в дело и займов по ней не производил, однако же, знал о том, что у Протопопова нет никакого имения. Кроме того, Давидовский обещал Протопопову доставить ему в кредит лошадей от хорошего своего знакомого, отставного поручика Попова, для чего и возил Протопопова на дачу к Попову, уверяя последнего в богатстве Протопопова, которого вместе с тем Давидовский побуждал кутить и представлять из себя богатого барина.

Из номеров Андреева Протопопов в октябре 1871 года по возвращении из Тулы переехал в меблированные комнаты в доме Любимова, куда еще раньше переехал Иван Давидовский. Здесь же через братьев Давидовских Протопопов познакомился с бывшим князем, лишенным особых прав состояния, Всеволодом Долгоруковым. В первых числах ноября Давидовский убедил Протопопова переехать в гостиницу Шеврие, содержимую купцом Вавассером. Там Протопопов, несмотря на совершенное неимение денег, занял большой номер платою 8 рублей в сутки и с тех пор начал, что называется, пускать пыль в глаза. По совету Давидовского он познакомился с Шпейером, который начал ежедневно бывать у него. С этого времени Протопопов находился под влиянием Давидовского и Шпейера и, исполняя в точности все их советы и указания, продолжал изыскивать способы добывания денег. По удостоверению лиц, посещавших в это время Протопопова или имевших с ним дела, а также прислуги, внешняя обстановка, в которой находился Протопопов и состоявшие при нем Шпейер и Давидовский, была роскошная: они ездили в каретах, тратили много денег на кутежи, принимали гостей и вообще старательно поддерживали мнимое положение Протопопова как богатого замлевладельца, вследствие временного безденежья и для хлопот по получению наследства ищущего занять денег, а также покупающего за дорогую цену экипажи и лошадей. При этом Протопопов по побуждению Шпейера и Давидовского предавался пьянству; они же руководили всеми его действиями и распоряжались всеми делами и сделками, в которые он входил с разными лицами по их указаниям. Первую роль в таких делах играл Шпейер, который сначала хотел достать Протопопову денег у генерала Пулло, потом у Крадовиля, а затем вместе с Давидовским возобновил переговоры с Поповым о покупке у него Протопоповым лошадей, причем Давидовский и Шпейер говорили Протопопову, что Крадовиль обещался им помогать в деле с Поповым. На дачу к последнему они снова привезли Протопопова, которого Шпейер рекомендовал Попову как родственника своей жены и помещика Тульской, Орловской и Тамбовской губерний. Уверяя Попова в богатстве Протопопова, Шпейер убеждал Попова продать ему в кредит лошадей, которых он вместе с ним и Давидовским смотрели и выбирали на даче Полова. Последний на такую продажу согласился, в особенности когда узнал от Шпейера, что состоятельность Протопопова известна Крадовилю, который даже готов взять в дисконт вексель Протопопова с известным учетом. Справившись у Крадовиля, Попов получил от него самый удовлетворительный ответ о состоятельности Протопопова, причем Крадовиль сказал, что такого рода сведения доставил ему по телеграфу из Тулы некто Занфтлебен. Самой депеши, однако, Крадовиль Попову не показал. Посещая Протопопова в гостинице Шеврие и видя его богатую обстановку, Попов кроме того, узнал, что Шпейер продал Протопопову под векселя свои эпипажи и свою сбрую, которые и были ему доставлены, а сбруя Шпейера даже висела у Протопопова в номере. Убедившись в его состоятельности, а также и в том, что продажа ему лошадей может быть выгодною, Попов, при посредстве Шпейера согласился на эту продажу на следующих условиях: отпуская Протопопову пять лошадей за 10 тысяч рублей, он получает от него в задаток вексель в 4 тысячи рублей по запродажной расписке; вексель этот дисконтирует Крадовиль, а остальные 6 тысяч рублей будут уплачены ему Протопоповым в самом непродолжительном времени наличными деньгами; при этом Попов поставил непременным условием, чтобы впредь до окончательного расчета за проданными им лошадь-ми смотрели и ходили его кучера. Лошади эти были доставлены Протопопову и помещены в гостинице Шеврие вместе с кучером Попова Алексеем Поваровым. На другой день лошади были отведены в дом Голяшкина, в котором проживал Крадовиль, и помещены в особую конюшню с согласия Попова, которому объяснили, что по тесноте конюшни при гостинице Шеврие для лошадей нанята конюшня при доме Голяшкина.

Затем Шпейер уверял Попова, что Протопопов должен через него получить взаймы 2 тысячи рублей наличными деньгами от цыганки Шишкиной и уговорил его 11 ноября 1871 года написать на запродажной расписке, выданной им Протопопову, что расчет им получен сполна. Надпись эта, по словам Шпейера, была Протопопову необходима для кредита. Исполнив эту просьбу Шпейера и Протопопова, Попов имел в виду еще следующие доказательства состоятельности Протопопова: 1) кроме экипажей, купленных у Шпейера, Протопопов через того же Шпейера купил у каретника Носова на 1 тысячу 700 рублей экипажей, которые и были доставлены в гостиницу Шеврие; 2) 12 ноября 1871 года Протопопов выдал Шпейеру полную доверенность на управление имениями его в Орловской и Тульской губерниях, винокуренным заводом в последней, также имением в Козловском уезде, доставшимся ему по наследству от Коноплина, с правом кредитоваться на 20 тысяч рублей и получить будто бы следующую Протопопову выкупную ссуду на сумму более 20 тысяч рублей. Показывая Попову эту доверенность, Шпейер говорил, что он едет принимать в свое заведование дела и имения Протопопова и для этого даже отказывается от места в Московском городском кредитном обществе, которое занимает уже несколько лет; 3) когда Попов, тщетно ожидая от Протопопова уплаты за лошадей, начал сомневаться в его состоятельности и свои сомнения выражать как Протопопову, Шпейеру и Давидовскому, так и другим окружавшим их лицам, то для успокоения его и устранения его подозрений Протопопов при посредстве Шпейера запродал ему 10 тысяч ведер спирту с будто бы принадлежавшего ему винокуренного завода при селе Архангельском Тульского уезда по 63 коп. за ведро, на что и выдал ему запродажную расписку, по которой в задаток зачислена была тысяча рублей из денег, должных Попову за лошадей.

Независимо от вышеозначенной доверенности Шпейер, что было известно Попову, заключил с Протопоповым нотариальное условие, в котором уничтожение последним доверенности, выданной Шпейеру, обеспечивалось неустойкою в 10 тысяч рублей. По записке Шпейера Крадовиль согласился принять в дисконт вексель в 4 тысячи рублей, выданный Протопоповым Попову, но, отзываясь неимением наличных денег и необходимостью взять таковые из банка, выдал Попову в задаток только 500 рублей. Между тем в действительности действия и намерения Протопопова, Шпейера, Давидовского и Крадовиля были другого рода и имели вовсе не то значение, которое ввиду изложенных обстоятельств придавал им Попов. Протопопову Шпейер и Давидовский показали депешу, полученную Крадовилем из Тулы от Занфтлебена и заключавшую в себе неблагоприятные сведения о состоятельности Протопопова. В присутствии последнего Шпейер и Давидовский вычистили резинкой синий карандаш, которым был написан текст депеши, и, послав за синим карандашом, Шпейер написал другой текст такого содержания: "Имения состоят за Протопоповым, завод идет хорошо, верить можно". По словам Шпейера и Давидовского, депеша эта была написана для передачи Крадовилю, который должен был показать ее Попову. Экипажи и сбруя были проданы Шпейером Протопопову только для виду, оставались в гостинице Шеврие около двух дней и прислугою Шпейера были взяты обратно. Экипажи, привезенные от Носова, были вскоре после их доставления Протопопову отвезены к Крадовилю. 9 ноября, в самый день покупки Протопоповым лошадей у Попова, лошади эти, а также экипажи Носова были проданы Протопоповым Крадовилю, причем в продажных расписках, писанных рукою Шпейера и явленных у нотариуса Подковщикова, цена лошадям и экипажам означена была — первый в 5 тысяч рублей, а последним в 1 тысячу 300 рублей. Выдавая эти расписки, Протопопов выражал Шпейеру опасения, что Крадовиль присвоит себе лошадей и экипажи, но Шпейер успокаивал его, говоря, что Крадовиль ничего не сделает без его согласия. При этом в счет уплаты Шпейер привез от Крадовиля и отдал Протопопову 600 рублей, из которых 500 рублей были тотчас же отданы каретнику Носову в счет платы за экипажи. Кучеру Попова Алексею Поварову и конюху его Сорокину, находившимся при лошадях в доме Голяшкина, Крадовиль объявил, что он купил лошадей у Протопопова; Шпейер и Массари уговаривали Поварова не говорить Попову о продаже лошадей Крадовилю. По приказанию Крадовиля его прислуга запирала на ночь в конюшне конюха Попова Сорокина, а также хотела запереть и кучера Поварова, но он этому воспротивился.

Немедленно вслед за объявлением о покупке лошадей и экипажей Крадовиль и Шпейер стали показывать и продавать их разным лицам, которых они приводили. Шпейер говорил, между прочим, что лошадь Жулика он берет себе. Затем кучеру и конюху Попова было отказано, и они были удалены от лошадей, которые вместе с экипажами остались во владении Крадовиля, Он же объявил Попову, что векселя Протопопова на 4 тысячи рублей он в дисконт не возьмет и что у Протопопова никакого состояния нет. При этом он требовал обратно и получил от Попова выданные ему в задаток 500 рублей. Присвоение лошадей и экипажей Крадовилем по вышеозначенным продажным распискам было, по-видимому, неожиданностью для самого Протопопова, который требовал их у него обратно, но получил отказ. После этого отказа Шпейер в присутствии многих лиц сказал, что Крадовиль у него научился мошенничать. Увидев себя обманутым, Попов стал грозить Протопопову, Шпейеру, Давидовскому и другим лицам их компании немедленно возбудить против них уголовное преследование. Угроза эта, по-видимому, испугала всех, почему и начаты были переговоры с Крадовилем о возврате лошадей. К участию в этих переговорах, имевших целью удовлетворение Попова за лошадей, Попов вместе с Симоновым принудили и Шпейера, причем переговоры происходили при деятельном участии Давидовского, а также в присутствии и с ведома Массари, Либермана, Астафьева и Генкина. По удостоверению свидетеля Симонова, во время означенных переговоров Шпейер вед себя весьма странно и как бы способствовал к возвращению лошадей, в сущности же, держал сторону Крадовиля, который, по-видимому, следовал его указаниям. Переговоры не привели ни к каким результатам, и Крадовиль на все просьбы и требования о возвращении лошадей отвечал решительным отказом. Лошади и экипажи были отобраны у него и возвращены по принадлежности лишь по распоряжению следователя. Вместе с тем Протопопову и другим, участвовавшим в деле лицам, сделалось известным, что Крадовиль, будучи введен Шпейером и Давидовским в убыток по дисконту векселя умершего Томановского, зачел за этот убыток лошадей и экипажи, полученные им от Протопопова. Убедившись в намерении Попова возбудить уголовное преследование против лиц, выманивших у него лошадей, Шпейер, чтобы предупредить его, поспешил подать следователю жалобу на доверителя своего Протопопова, в которой он объяснял, что Протопопов выдал ему доверенность на заведование и управление различными его имениями с правом кредитоваться на сумму не свыше 20 тысяч рублей, старался через его посредство заключать у разных лиц займы и таким образом перебрал у него около тысячи рублей денег, но что по сведениям, которые он, Шпейер, собрал вследствие недоразумений, возникших между Протопоповым, Поповым и другими лицами, оказалось, что Протопопов никакого состояния не имеет и таким образом его, Шпейера, обманул. Но вскоре Шпейер заявил тому же следователю, что он от преследования, возбужденного им против Протопопова, намерен отказаться, так как оно возбуждено им по недоумению. При этом он настоятельно требовал возвращения вышеозначенной им же представленной доверенности, которая, по его словам, должна был, быть уничтожена для того, чтобы лишить возможности Попова обвинять его самого, Шпейеpa, в соучастии с Протопоповым в обмане. Просьба эта была оставлена без последствий. Взятие у Протопопова доверенности с обозначением в ней несуществующих имений было отчасти, как обнаружено следствием, средством всю ответственность за обман возложить на Протопопова, служитель которого Илья Павлов слышал разговор об этой доверенности между Шпейером и Иваном Давидовским, Во время переговоров о возвращении Попову лошадей Протопопов старался об этом, но затем Шпейер, как бы принимая в нем участие, перевел его к себе на квартиру и вместе с Давидовским убеждал его, что с Поповым мириться не следует. При этом Шпейер говорил Протопопову, что чем платить этому барышнику (т. е. Попову) и для этого доставать денег, лучше дать ему 3 тысячи. "Вот Давидовский, — добавил он, — берется за 2 тысячи убить Попова и украсть все настоящее дело". Шпейер и Давидовский говорили, что против них никто показывать не смеет, и многим угрожали, в том числе и Протопопову. Около того же времени Попов после бесплодного уговаривания возвратить ему лошадей в продолжение целой недели действительно возбудил уголовное преследование против Протопопова и Шпейера, после чего бывший помощник присяжного поверенного Симонов, принадлежавший прежде к их компании, перешел на его сторону и помогал судебному следователю разъяснить дело. Между прочим, Попов сам одно время состоял под следствием по делу о "клубе червонных валетов", но потом был освобожден.

Вообще, на основании значения, характера я последовательности действий Протопопова, Шпейера, Давидовского и Крадовиля по покупке лошадей у Попова, можно заключить, что первоначально Протопопов, Шпейер и Давидовский согласились совокупными усилиями ввести Попова в обман и выманить у него лошадей, причем обеспечили себе содействие Крадовиля, к которому лошади должны были поступить под видом продажи; при исполнении же задуманного плана Шпейер, Давидовский и Крадовиль воспользовались личностью Протопопова как орудием для своих целей, а в заключение первые, т. е. Шпейер и Давидовский, были обмануты в своих расчетах Крадовилем, который доставленных ему лошадей зачислил в уплату по старым с ними расчетам.

Между тем Протопопов, разыгрывая роль богатого помещика, не ограничился одним

вышеизложенным фактом, но придумал еще следующее. Вследствие публикации, напечатанной в "Ведомостях московской городской полиции" от 26 октября 1871 года о том, что в меблированных комнатах на Тверской в д. Любимова № 4 нужен конторщик с залогом 400 рублей, бывший дворовый человек Батраков явился по означенному адресу и нашел там Протопопова, Долгорукова и Петра Давидовского, которые объяснили ему, что Протопопову, получившему наследство в Тамбовской губернии, нужен конторщик на большое жалованье на его винокуренный завод, находящийся в 12 верстах от Тулы. Батраков 28 октября поступил к нему в конторщики, а в залог отдал ему свой 5-процентный билет первого внутреннего с выигрышами займа, оцененный в 153 рубля. При этом Батраков заключил с Протопоповым условие, которое писал Петр Давидовский под диктовку Долгорукова. В условии этом серия и номер билета, отданного в залог Батраковым, не были записаны, что уже после было замечено им. В получении билета в виде залога Протопопов выдал Батракову расписку, засвидетельствованную у нотариуса. Того же 28 октября Протопопов билет Батракова тайно от него продал в конторе Марецкого, Батракова же в течение ноября до самого переезда своего на квартиру к Шпейеру продолжал уверять, что на днях отправит его в свое имение, приказывал ему в ожидании отправки жить в номерах дома Любимова и в разное время, вследствие настоятельных требований Батракова, передал ему на содержание 34 рубля. Между прочим, Протопопов посылал его к Массари, как к своему управляющему, для того, чтобы условиться с ним о времени их отъезда в имение Протопопова. Массари, прочитав письмо, присланное Протопоповым с Батраковым, назначил день отъезда, который, однако, и в этот раз не состоялся. Придя однажды к Протопопову в гостиницу Шеврие, Батраков застал у него Массари, который, показывая ему пачку денег, сказал, что Протопопову деньги эти прислали из его деревни. Впоследствии же Батраков узнал, что у Протопопова нет ни имения, ни винокуренного завода, почему на действие его он и принес жалобу.

Глава IV

Около того времени Иван Давидовский, нуждаясь в деньгах, обратился к Шпейеру, который сказал, что, хотя у него есть знакомое лицо, которое, без сомнения, не откажет ему в займе без всякого с его стороны обеспечения, но

что он не хочет этим воспользоваться, а потому берется достать деньги только под залог чьего-нибудь векселя. Такой вексель в 6 тысяч рублей был написан не имеющим никакого состояния почетным гражданином Серебряковым.

Лицо, на которое указывает Шпейер, была цыганка Шишкина. Она была неграмотная и имела в Москве дом. Шпейер был с ней в близких отношениях и говорил, что она была от него без ума, так что он мог сделать с ней все, что ему заблагорассудится. Он за ней ухаживал и даже писал ей стихи.

Вексель Серебрякова Шпейер отвез к этой самой Шишкиной, которая, вполне ему доверяя, согласилась принять его за 3 тысячи рублей, из которых 400 рублей были выданы Давидовскому. Затем вскоре он привозил к Шишкиной Протопопова, которого подговаривал сторговать у нее вексель Серебрякова, чтобы уплатить им Попову за лошадей и тем предотвратить его намерение подавать на них жалобу, во Шишкина не хотела его уступить дешевле 3 тысяч рублей, и сделка эта не состоялась. Когда же наступил срок платежа, Шпейер, по его словам, взял этот вексель обратно и заменил его векселем в 4 тысячи рублей от своего имени.

При производстве следствия вексель, написанный Серебряковым и найденный при обыске у Шишкиной, был выдаваем подсудимыми за подложный, что было сделано ими ввиду обещаний освобождения из-под стражи. На суде они говорили, что за Серебрякова его хотел подписать Давидовский с согласия Шпейера, который, однако, при составлении векселя не присутствовал, а когда Давидовский приехал к нему в Городское кредитное общество и вынул из кармана гербовую бумагу, хотел писать вексель, то он остановил его и шутя сказал ему, что он не хочет знать и видеть подлога, а желает получить вексель Серебрякова с засвидетельствованным у нотариуса бланком Дмитриева-Мамонова, что в действительности и было исполнено.

Глава V

К тому же периоду времени относится знакомство вышеописанного кружка с коллежским асессором Артемьевым.

Артемьев всю свою жизнь провел в далекой провинции, служа в разных губерниях, человек аккуратный, скромный, бережливый, простой и доверчивый. Сколотив себе тысячи три с половиною за все время своей 45-летней службы, Артемьев приехал в Москву и лелеял мысль

купить маленькое имение, где бы можно было провести остаток жизни. У Артемьева была сестра, которой он помогал. Однажды в одном трактире Артемьев встретился и разговорила с Засецким.

Засецкий, сын бывшего богатого помещика, средних лет, начал свою житейскую карьеру с лейб-гусаров Павлоградского полка, в которых служил в былое время и Мамонов юнкером, Последнее время специальность Засецкого заключалась в добывании средств путем обманов, для чего он имел приличную квартиру в несколько комнат, хорошо обставленных.

Засецкий показался Артемьеву приличный человеком; Артемьев при первом же знакомстве передал ему между прочим о своем намерении купить маленькое имение. Засецкий вскоре после того приехал к Артемьеву с визитом. Завелось знакомство между ними, и они начали бывать друг у друга. Засецкий познакомил Артемьева с Мамоновым, а после и с Калустовым, также бывшим гусаром, другом Мамонова. Засецкий, приехав в первый раз к Артемьеву, сразу занял у него 80 рублей под вексель. Затем Засецкий начал усиленно уговаривать Артемьева купить у него имение на выгодных условиях. Артемьев поехал, посмотрел имение; оно ему не понравилось, и он отказался. Вскоре приехал Мамонов к Артемьеву и первым делом также занял денег у него на три дня.

Однажды Мамонов привез с собою к Артемьеву план имения и, выдавая его за свое, предлагал купить. Артемьев начал было отказываться, но его так усиленно упрашивал Мамонов, предлагал такую выгодную сделку, что Артемьев наконец согласился, но медлил. С тех пор Мамонов, Засецкий и Калустов до того преследовали Артемьева, что куда бы он ни отправлялся — они всюду следовали за ним. Тем временем Калустов попросил у Артемьева тысячу рублей взаймы. Новые знакомые говорили уже "ты" друг другу. Артемьев наконец выдал задаток. В продолжение этого знакомства Артемьева возили по трактирам, Засецкий давал ему даровые билеты на спектакли любителей, которых Засецкий принимал участие; часто подпаивали Артемьева. Однажды приехали Мамонов и Калустов к Артемьеву и пригласили его к себе в гости. Эти "свои гости" оказались в квартире Соколовой.

Соколова, еврейка, известная в Москве под кличкою "Золотая ручка", была любовницей Мамонова, который проживал у ней за неимением собственных средств. В квартире Соколовой началось пьянство, Артемьева напоили, в затеи вывели его под руки и отвезли домой. При нем был ключ от сундука, в котором хранились его деньги. Артемьев решительно не помнит, каким образом его привезли, как он заснул, помнит только, что ключ от сундука брали на хранение для передачи Соколовой. Проснулся Артемьев на другой день в своей квартире и увидел беспорядок: бутылки на столе, рюмки под столом и т. д.; при этом Артемьев обнаружил, что деньги его, находившиеся в сумке в сундуке, пропали. Отправился он к Мамонову, и заставши там Калустова и Засецкого, рассказал им о случившемся, восклицая: "Если вы надо мной подшутили, отдайте ради Бога!" Они снова напоили его и уложили спать. Только к вечеру успел он заявить полиции о краже. Мамонов и Калустов между тем в трактире "Саратов" разделили между собой 8 билетов, а сумку с остальными бумагами бросили и отравились кутить в "Стрельну", где Мамонов разменял 2 билета. Заехав из "Стрельны" за Соколовой, они отправились ночевать в "Роше-де-Канкаль", где Мамонов разменял оставшиеся у него 2 билета и вырученные деньги передал Соколовой. Калустов же 4 билета, доставшиеся на его долю, продал в конторе Юнкера. Засецкий, устроивший составление новой запродажной записи, и вообще за участие в деле получил от Мамонова и Калустова по 50 рублей. По совету Засецкого также старательно поддерживалось опьяненное состояние Артемьева во все время, до и после совершения кражи.

Глава VI

Лет шесть тому назад приехала в Москву некто г-жа Дубровина с дочерью, и остановилась она в номерах Кайсарова на Тверской причем случилось так, что она заняла номер, смежный с номером, занимаемым мещанкой Башкировой. Через несколько дней в то время, когда Дубровиной и ее дочери не было дома, а номер их был заперт и ключ был отдан швейцару, неизвестно кем были похищены у нее вещи и разные носильные платья на сумму около 400 рублей. Так как из номера Башкировой была дверь в смежный с ним номер Дубровиной, то подозрение в совершении этой кражи пало на Башкирову, тем более, что около времени, когда были похищены эти вещи, ее видели с узлом выходящею из дома по лестнице, которая обыкновенно была заперта и отпиралась только на ночь. Башкирова в краже этой не созналась и показала, что она действительно несла в то время узел, но что в узле находилась ее бархатная шубка, которую она носила к портнихе для переделки; спустилась же она по другой лестнице, чем обыкновенно, воспользовавшись только случаем, что дверь, выходящая с этой лестницы в переулок, была отперта прислугою гостиницы, выметавшею пол; вообще, ей совершать кражу не было никакой надобности, так как в то время она обладала довольно большими средствами и жила, ни в чем не нуждаясь.

Глава VII

В конце 1871 г. случилось происшествие, которое много способствовало к раскрытию обманов и подлогов, производимых вышеименованными лицами.

В декабре 1871 г. в номерах Кайсарова иркутская мещанка Екатерина Евдокимовна Башкирова выстрелом из револьвера нанесла смертельную рану в голову коллежскому советнику Сергею Федоровичу Славышенскому, вследствие чего он через три дня умер в Екатерининской больнице.

По словам Башкировой, родилась она в Иркутске, до 15 лет проживала в Ситхе, и когда в 1867 г. Ситха была уступлена американцам, семейство Башкировой вернулось в Приморскую область, где Башкирова и поселилась у бабки своей в Николаевске. Строгая бабка часто наказывала ее и однажды за то, что она без ее позволения отослала сестре своей, жившей с матерью в Иркутске, накопленные ею б рублей, она отправила ее на жительство на принадлежавшую ей находившуюся в глухом лесу ферму, где она и прожила целых полтора года. Наконец Башкировой наскучила жизнь в лесу настолько, что она решилась уйти тихонько в Николаевск. Здесь она заявила контр-адмиралу Козакевичу, что не может жить у бабушки вследствие истязаний со стороны последней, причем просила отправить ее к матери. Козакевич обязал бабушку подпискою не удерживать Башкирову и выдать ей на проезд денег, но бабка этого не сделала и уехала в Японию. Таким образом, подсудимая осталась в Николаевске одна. Прошло месяца полтора, в течение которых Башкирова жила на квартире у прачки. Будучи в стесненных обстоятельствах, она обратилась, к полковнику Губареву, прося дать ей возможность отправиться на родину, в чем ей, однако, было отказано.

Между прочим, Губарев предложил ей быть в его семействе в качестве прислуги, обязанности которой она и исполняла с мая до октября месяца. Когда открылись в Николаевске дворянские собрания, Губарев предложил ей служить за буфетом за 20 рублей, на что она и согласилась. Будучи 18 лет, она в мае познакомилась в клубе с одним моряком, капитан-лейтенантом. Этот капитан подарил ей билет частной лотереи, на который она и выиграла дом, впоследствии отстроенный капитаном, куда Башкирова и переехала полною хозяйкою. Находясь в близких отношениях с капитаном в течение двух с половиной лет, на подаренные им 6 тысяч рублей Башкирова открыла буфет и приобрела себе состояние в 12 тысяч рублей. Потом она приобрела себе в Николаевске три дома, из которых два продала, а третий остался за нею, когда она уезжала в Москву. Совершенно неожиданно для Башкировой капитан получил предписание отправиться в кругосветное плавание; при расставании она дала слово быть у него в Москве или Петербурге. "Когда уехал любимый мною человек, — рассказывала Башкирова, — я не нашла больше в Николаевске ничего хорошего, а потому и искала покупателя на мое заведение в дворянском собрании. Потом я выехала из Николаевска в Москву через Японию. Фрегат, на котором я ехала, или лучше сказать, парусное судно, разбило бурею близ Нагасаки; ураган тогда свирепствовал в течение 4 суток, и мы не выдержали шторма — нас разбило, но пассажиры успели спастись, лишившись всего имущества. Нужно сказать, что когда я приехала в Японию, то стала лечиться, так как получила ревматизм. Бабушка прислала брата своего ко мне, с которым выслала деньги, белье и платье. Ехать дальше морем я не могла и должна была отправиться сухим путем в Москву".

"Так как из Владивостока нельзя было проехать далее, потому что в то время манзы дрались с русскими, — продолжала Башкирова, — то я остановилась на Каменном Болоте и здесь имела приключение. Прапорщик Воеводский, с которым я случайно познакомилась, сделал мне предложение выйти за него замуж. Оказалось, что Воеводский знает моих родных и видел меня еще ребенком. Я согласилась пристроить себя, несмотря на то, что была еще молода и имела состояние. Батальонный командир Мельвиль отказал Воеводскому в разрешении на брак, так как он не имел еще 28 лет. Мы, однако, решили повенчаться украдкою, но о нашем намерении узнал Мельвиль и арестовал Воеводского на гауптвахте на 6 недель. Потом Мельвиль приходит ко мне и говорит: "Вот видите, я узнал, что вы хотели повенчаться с Воеводским; если вы меня пустите в вашу квартиру, то я могу для вас обоих все сделать". Разговор этот происходил под моим окном. Подобная вещь меня сильно возмутила, я взяла полоскательницу с грязною водою и вылила на Мельвиля, несмотря на то, что он был начальником округа. На другой день я увидела, что к моей квартире приставлен солдат с ружьем, и таким образом Мельвиль запер меня на квартире и не пускал никуда в течение б недель, так что я почти не имела ничего есть и пить".

Но Башкировой удалось телеграфировать адмиралу Фуругельму и начальнику штаба Баранову о противозаконной лишении ее свободы, и она просила их освободить ее из-под ареста. При личных объяснениях с Барановым Мельвиль сказал, что посадил Башкирову под арест за то, что она сказала ему дерзость. Баранов был настолько любезен по отношению к Башкировой, что проводил ее на казенный счет до Хабаровки, откуда она отправилась в Благовещенск. Явившись здесь к вице-губернатору, она выпросила у него 200 рублей, представив ему обязательство николаевского казначейства т находившийся там капитал ее. Прибыв в Иркутск, Башкирова познакомилась с неким Занфлебеном, который ей сделал предложение поехать вместе с ним с Москву и там выйти за него замуж. По приезде в Москву Занфлебен предложил ей отправиться в Гамбург, повенчаться там и жить в свое удовольствие, но она на это не согласилась. Живя в Москве, она познакомилась с купцом Ефремовым, который под предлогом жениться на ней обобрал, по ее словам, ее кругом. Когда она почувствовала нужду в деньгах, то стала искать адвоката, который взялся бы произвести взыскание с Ефремова. Тогда-то она и познакомилась со Славышенским, который принял в ней большое участие и обещал сделать для нее по ее делу все, что возможно.

В то же время она через сваху познакомилась с Черепиным, который хотел на ней жениться, но дело разошлось вследствие того, что Черепин требовал от нее вперед 14 тысяч рублей, которые намерен был взять за ней в приданое; кроме того, от этого брака отговаривал ее и Славышенский, который доказывал ей, что Черепин негодяй, постоянно пьянствующий в кабаках. Затем, когда она вскоре стала нуждаться в деньгах для жизни, Славышенский стал ей помогать, и наконец предложил ей вступить с ним в любовную связь. Хотя он был уже пожилых лет, но она, встречая с его стороны чрезвычайно внимательное и деликатное обращение, на это согласилась, так как, кроме того, она на это вынуждена была своим беспомощным положением в Москве вследствие разоренного ее состояния. Славышенский же, который страстно любил ее, обещался на ней впоследствии жениться. Сначала она жила с ним в полном согласии, но вскоре наступили с его стороны тяжелые сцены ревности, которые нередко кончались побоями: так, однажды он ударил ее по голове бутылкой со сливками и нанес ей глубокую рану. Затем сцены эти стали повторяться все чаще и чаще, и он бил ее не раз по щекам и таскал за волосы из-за какой-нибудь плитки шоколада, которою она будто бы угощала других, а не его. Между тем к ней стал очень часто наведываться Иван Давидовский, который надсмехался над тем, что она живет со стариком, говорил, что Славышенский ее оберет и бросит или возбудит против нее уголовное преследование, обвиняя ее в краже. При этом Давидовский постоянно просил у нее взаймы два, три рубля. В это же время он ей передал револьвер и несколько раз повторял, что ей следует убить старика.

Незадолго до убийства она для пробы стреляла из револьвера в своем номере, причем горничная ее Никифорова играла на фортепиано, чтобы соседи не услыхали выстрела. Пуля отскочила от стены, и во время составления об убийстве Славышенского полицейского акта Башкирова подняла ее с полу и бросила в ведро с водой. Патрон, найденный под умывальником, был разбит Дарьею Никифоровой утюгом, так как Башкирова хотела знать величину пули.

По осмотру номера Башкировой в капиталь-вой стене оказалось расковыренное круглое отверстие, совершенно непохожее на отверстие, остающееся после гвоздей и костылей. Сделанный для опыта выстрел из вышеупомянутого револьвера оставил в стене такое же отверстие.

Под умывальником найден был пустой медный патрон.

Утром 18 декабря Башкирова прислала за Славышенским свою горничную и против обыкновения приняла его в спальне, лежа на кровати. Между ними начался неприятный разговор о векселе в 300 рублей, который он хотел представить ко взысканию; при этом он все более и более горячился и наконец ударил ее по щеке. Тогда Башкирова схватила револьвер и выстрелила, а затем бросилась на него и стала его душить. Во время свалки он укусил ей палец.

Перед смертью Славышенский выказал озлобление против всех своих друзей и подозревал их в соучастии в желании лишить его жизни, так как он знал разные дурные их проделки, обнаружения которых они сильно опасались. Револьвер, из которого выстрелила в него Башкирова, принадлежал Давидовскому. Башкирову Славышенский познакомил с кружком близких ему лиц, принадлежавших к компании Давидовских, с которыми он сам был знаком по разным судебным и денежным делам. За некоторое время до его смерти вместо прежней близости в отношениях его к этим лицам стала проявляться вражда и злоба вследствие ревности его к Башкировой и разных денежных расчетов, причем он грозил отомстить им всем, s том числе и самой Башкировой, посредством заявлений, которые должны были изобличить их в уголовных преступлениях. За такие угрозы он однажды был даже побит Шпейером и Давидовским в квартире Долгорукова.

Башкирова и горничная ее Дарья Никифорова на первых допросах объяснили, что Славышенский пришел в номер Башкировой по ее приглашению, сел на стул возле кровати, на которой она лежала, и начал с ней разговор о векселе, угрожая производить по нем взыскание. При этом он горячился, бранил Башкирову неприличными словами и наконец ударил ее левой рукой по лицу, а правою выхватил револьвер и, целясь в нее, выстрелил. В самый момент выстрела Никифорова толкнула Славышенского под локоть. Тогда он сел на стул и закачался, а затем бросился бежать из номера. Башкирова побежала за ним, и у них на полу завязалась борьба, которую прекратили лица, прибежавшие в номер на выстрел. Жилец той же гостиницы Бонди услыхал из своего соседнего номера в номере Башкировой мужской крик: "Меня убивают, душат!" Вбежав в номер вместе с коридорным Василием Михайловым, Бонди застал в номере Славышенского, Башкирову и Дарью Никифорову. Первые двое, по удостоверению Михайлова, сидели на полу возле кровати, схватив друг друга за волосы. Поднятый с пола Славышенский с окровавленной головой ходил по комнате и кричал: "Меня убили, меня убили!" У Башкировой было лицо, по выражению свидетелей, страшное, зверское. На полу Бонди нашел завернутый в ковер револьвер.

Далее Башкирова показала, что к убийству ее подговорил Давидовский, который утверждал, что от Славышенского зависит участь как его самого, так и других лиц, против которых Славышенский хочет возбудить уголовное преследование, что Давидовский принес ей револьвер и дал ей все необходимые для совершения преступления указания. Узнав, что Славышенский собирался прежде сам лишить себя жизни, написал даже о том брату своему, он очень обрадовался и сказал при приходивших вместе неизвестных Башкировой штатском и военном, что это отлично и убийство Славышенского сойдет за самоубийство.

Уговаривая Башкирову не медлить с убийством и сделать все так, как он ей говорил, Давидовский утверждал, что ни он, ни сопровождавшие его штатский и военный не могут этого сделать, так как на них сейчас же падет прямое подозрение в убийстве; если же его совершит Башкирова, то смерть Славышенского может быть, в особенности при помощи упомянутого письма, объяснена самоубийством из ревности и любви к ней. За день до убийства Давидовский приходил к Башкировой, и вновь уговаривая ее поспешить с убийством Славышенского, сообщил ей, что Протопопова уже арестовали при Тверской части и многих еще других арестуют, так как Славышенский многих запутал в уголовное дело. Накануне убийства,.17 декабря, Давидовский опять пришел к Башкировой с такими же убеждениями в сопровождении тех же военного и штатского. В тот же день Башкирова послала Дарью Никифорову выкупить револьвер, заложенный у Кузовлева.

Вышеупомянутые военный и штатский, указанные Башкировою как сообщники Ивана Давидовского, несмотря на все принятые при следствии меры, обнаружены и разысканы не были.

На суде не подтвердились обвинения вышеозначенных штатского и военного, участвовавших будто бы в подстрекательстве к убийству Славышенского, а именно: Верещагин и Голумбиевский на суде показали, что следователь Глобо-Михаленко просил их принять участие в раскрытии этого дела. Так как Верещагин был близко знаком с Давидовскими, то следователь добивался от него, не может ли он назвать и указать тех военного и штатского, при которых, по словам, Башкировой, ее подговаривал к убийству Давидовский. Верещагин, желая добиться свободы, сказал, что они ему хорошо известны, и что если он их встретит, то наверное узнает. Вследствие этого ему было разрешено выезжать из заключения с переодетым городовым, и так как он тогда имел около тысячи рублей денег, то он и стал ездить по ресторанам и гостиницам. По прошествии некоторого времени Глобо-Михаленко потребовал от него, чтобы он разыскал по крайней мере фотографические карточки этих лиц. Так как непредставление таковых было равносильно новому лишению свободы, то он вместе с Голумбиевским заехал в какую-то фотографию и купил две подходящие карточки. Отклеив снимки их, чтобы не было открыто, где они приобретены, и наклеив снимок на новые картонки, они представили их следователю. Но предварительно они имели свидание с Башкировой, находившейся тогда по болезни под домашним арестом, и убедили ее признать только одну из этих карточек. Они учили ее следующим образом; когда ей представят карточку штатского, чтобы она сказала: "Похожа, но не могу положительно утверждать"; когда же ей предъявят карточку военного, то чтобы она вскрикнула: "Да, да! Это он!" Таким образом они рассчитывали получить от следователя новую отсрочку. Так, действительно, и случилось. Вследствие этого они пользовались свободой еще в течение целой неделя Когда, наконец, все деньги были истрачены, от дальнейших розысков отказались и снова были заключены под арест. В одном из своих сообщений следователю Верещагин искомого военного назвал вымышленным именем Барановского.

Какой-то военный Барановский был найден, но оказалось, что он вместо низкого роста имел росту вершков 14. Голумбиевский. к которому следователь обращался с таким же предложением, передал подробности того, как они обманывали следователя, причем рассказы их совершенно совпадали.

Башкирова на суде виновною себя в предумышленном убийстве Славышенского не признала и показала, что хотя она и стреляла в него из револьвера, но что это было сделано в припадке запальчивости и без всякого намерения убить его.

Однажды квартальный надзиратель Швинд привел к Калинину Ивана Давидовского и просил достать для Давидовского денег. Калинин отправился к московскому купцу Ольденбургу, переговорил с ним, после чего тот согласился на ссуду и выдал часть денег, а в счет остальной суммы предложил хлопок, причем получил от Давидовского векселя, написанные по доверенности его матери и двух сестер его, совершенной в Тульской гражданской палате, между тем как таковой никогда не существовало; таких векселей братья Давидовские выдали на сумму около 12 тысяч рублей. На суде подсудимые Калинин и Массари показали, что такие под ложные векселя были написаны Давидовским по желанию самого Ольденбурга, который сделал это с тем, чтобы понудить заплатить по прежним обязательствам. "Ольденбургу, — говорили они, — все равно было, есть доверенность или нет; в последнем случае ему было еще лучше, и когда покойный Римский-Корсаков пришел к нему занимать деньги, он просил его написать вексель по доверенности своей жены; когда же Римский-Корсаков возразил ему, что жена его живет в Париже и доверенности от нее он не имеет, то Ольденбург сказал ему на это: это для меня безразлично, пиши". Ольденбург же заявил, что он, узнав, что Давидовский ничем не владеет и доверенностей никаких не имеет, векселя его уничтожил.

Глава IX

За несколько лет перед тем в Москве жил Андреев, о котором приходилось уже говорить выше. Он имел училище танцевания и музыки, где давал, между прочим, в пользу инвалидов и благотворительных заведений танцевальные вечера, сбор с которых представлял генерал-губернатору. По приезде в Петербург он с разрешения градоначальника занимался некоторое время чтениями в Соляном городке. В то же время в Москве жил и Долгоруков, также известный уже из прежнего изложения. Он занимался в редакции газеты "Народный голос", издаваемой Юркевичем-Литвиновым. Но когда он узнал из бумаг редакции, что Юркевич-Литвинов кроме редактирования газеты занимается еще такими делами, которые у всех людей возбуждают презрение, то отказался от участия в "Народном голосе", о чем напечатал письмо в "Санкт-Петербургских ведомостях". Личность Юркевича-Литвинова характеризуется тем, например, по словам Долгорукова, что он три раза переменял свою веру: сначала был еврейского исповедания, потом католического и, наконец, православного.

В октябре 1867 г. ковенский мещанин Яков Исаевич Аренсон, по ремеслу винокур, пропечатал в "Ведомостях московской городской полиции", что он ищет места на винокуренном заводе. По этой публикации к нему явился Николай Иванович Андреев, назвавшийся главноуправляющим князя Всеволода Алексеевича Долгорукова, живущего в доме Шкловского. Андреев пригласил Аренсона поступить на должность винокура на винокуренный завод князя Долгорукова, Харьковской губернии, называя при этом князя племянником московского генерал-губернатора. Аренсон явился к Всеволоду Долгорукову, который, приняв его в богато убранном кабинете, называя Андреева

своим главноуправляющим и рассказывая про свой винокуренный завод, удивил его, Аренсона, знанием винокуренного дела. При этом Андреев перед Долгоруковым, во время объяснений, стоял на вытяжку, руки по швам, и смотрел на князя униженно, так что нельзя было не убедиться в том, что Андреев несомненно был служащим у Долгорукова, который обращался с ним строго; он приказал Андрееву подать ему прошлогоднюю казенную акцизную книгу и в ней стал показывать Аренсону, в каких размерах производится винокурение на его заводе. Книга эта была, по-видимому, настоящая, с подписями акцизных чиновников, казенною печатью за 1866 — 1867 год, и на ярлыке ее было напечатано о принадлежности ее заводу князя Долгорукова. Кроме этого, Долгоруков показал Аренсону какое-то письмо, говоря, что в нем его управляющий просит поскорее прислать винокура. Во все это время Андреев весьма искусно представлялся услужливым и почтительным главноуправляющим князя. Убежденный в действительности на основании всего виденного и слышанного им, Аренсон условился с Долгоруковым о поступлении к нему на службу на предложенных тем условиях, а также и о внесении залога в 200 рублей, который потребовал от него Долгоруков. Залог этот внес компаньон Аренсона Фердинанд Андерсон. Затем Андреев написал на гербовой бумаге условие Долгорукова с Аренсоном и Андерсоном, но Долгоруков сказал, что он не согласен на некоторые пункты этого условия и велел Андрееву его переписать. Через несколько же дней Долгоруков объявил Аренсону и Андерсону, что нанимал их на винокуренный завод не от себя, а по поручению тетки, от которой он только что получил письмо о том, что ей винокуров уже не нужно, почему он и готов им возвратить залог и заплатить неустойку, но не прежде, как тетка пришлет ему деньги. Вынужденные согласиться на это, Андерсон и Аренсон получили от Долгорукова долговые расписки — первый на 310 рублей, а второй на 120 рублей, обе сроком по 11 ноября 1867 года, когда Долгоруков, по его словам, должен был получить от тетки деньги. В срок этот Долгоруков денег Аренсону и Андерсону не уплатил, стал видимо от них уклоняться; затем и он, и Андреев скрылись. Никакого винокуренного завода у Долгорукова не было, и вся сделка его с Андерсоном и Аренсоном оказалась обманом. Во время следствия Долгоруков показал, что в преступление это он, будучи в крайности и нуждаясь в деньгах для расплаты с кредиторами, был вовлечен Андреевым, который устроил и всю обстановку обмана. Андреев же, наоборот, показал, что, хотя он и находился при найме Долгоруковым винокуров и писал условия его с ними, но сам был введен в заблуждение Долгоруковым, верил в его состоятельность и действительность найма и никакой доли из залога, взятого им у винокуров, не получил.

Глава Х

Живя в Москве, Долгоруков выдавал себя за весьма богатого человека, имеющего большие именин, а также за племянника московского генерал-губернатора. Из имеющихся в деле сведений видно, что приговором Московского окружного суда, состоявшимся 27 февраля 1870 года, князь Всеволод Алексеевич Долгоруков был признан присяжными заседателями виновным в мошенничестве, лишен всех особенных прав состояния и заключен в тюрьму на полтора месяца, и приговор этот был приведен в исполнение. Приписывая себе не принадлежащий ему титул, с помощью этих средств, а также при посредстве окружавших его лиц, а именно, Андреева, Крюгера и Кротонского, попеременно выдававших себя за главноуправляющих, Долгоруков заключал займы, выдавая векселя, по которым платить был не в состоянии, а также выманивал под видом покупки в кредит разное движимое имущество. При этом для уверения лиц, с которыми он вступал в такого рода сделки, в своей состоятельности он заказал и употреблял для переписки печатные бланки с означением на одних "Главная контора князя Всеволода Алексеевича Долгорукова", на других "Контора Всеволода Алексеевича Долгорукова", на третьих "Главный управляющий князя Всеволода Алексеевича Долгорукова". На этих бланках писали разные письма и записки как сам Долгоруков, так и вышепоименованные лица. На тех же бланках писались донесения Долгорукову от мнимой вотчинной его конторы. Бланки были заказаны и употребляемы им для целей, по его выражению, "спекулятивных": нуждаясь в деньгах, он вынужден был прибегать разными способами к займам денег и вещей. В займах этих помогал ему между другими и Андреев, заведовавший его делами и потому называвший себя его управляющим. Никаких имений или какого-либо другого состояния Долгоруков не имел. Андреев, называясь главноуправляющим князя Долгорукова, особенно деятельно способствовал ему в его делах. При участии и помощи Андреева, как своего управляющего, Долгоруков летом 1867 года успел убедить в своем богатстве отставного поручика Николая Ардалионовича Попова, который и продал ему под векселя лошадей на 4 тысячи 500 рублей. Из числа этих лошадей пара была тотчас же продана Долгоруковым действительному статскому советнику Степанову, ныне умершему. Впоследствии же Попов узнал, что Долгоруков никакого состояния не имеет, племянником московского генерал-губернатора не состоит и скрывается от долгов, почему он векселя, выданные ему Долгоруковым, как ничего не стоящие, часть их уничтожил, а два из них, у него сохранившихся, на сумму полторы тысячи рублей каждый представил к следствию. Около того же времени Долгоруков познакомился с дворянкой Анелею Мартыновною Яцевич (впоследствии женой титулярного советника Тоблера) и посредством тех же обманных средств и удостоверений убедил ее дать ему взаймы под векселя денег 3 тысячи рублей, после чего из дома Шиловского скрылся.

Глава XI

В это же приблизительно время познакомился с Долгоруковым молодой человек, гражданин Н. Ф. Адамчевский, который часто ходил к нему в гости. Князь Долгоруков казался ему человеком весьма богатым был окружен роскошною обстановкой и, между прочим, держал при себе в услужении карлика одетого в красную ливрею. Долгоруков сказал Адамчевскому, что он женится на богатой купчихе, и просил его отправиться в магазин Бескина и от его, Долгорукова, имени просить присылке указанных им меховых вещей. Возвращаясь от него домой в одно из своих посещений, по дороге Адамчевский зашел в магазин и отобрал некоторые вещи в кредит для Долгорукова: не торгуясь, выбрал две бархатные пуховые шубки вместе с другими меховыми щами, всего на 300 рублей, и просил прислать их тотчас же к князю Долгорукову. Принимая его за управляющего племянника московского генерал-губернатора, князя Всеволода Долгорукова, живущего в доме Шиловского, Страстном бульваре, и рассчитывая немедлено получить уплату за купленные у него вещи Белкин послал с ним к Долгорукову приказчика своего Бутана. Последний нашел Долгорукова в большой и богатой квартире, нанимав им в доме Шиловского. Выйдя к Бутилу, Долгоруков, не осмотрев вещей и не спрашивая даже об их стоимости, сказал, что он оставляет их у себя, а деньги пришлет через два дня, причем подписал и счет, представленный ему Бутиным. Но через два дня, по справкам, наведенным Белкиным и Бутиным, оказалось, что Долгоруков из дома Шиловского скрылся, а генерал Воейков, к которому Белкин обратился с заявлением о случившемся, сказал ему, что Всеволод Долгоруков не племянник генерал-губернатора, а принадлежит к одной мошеннической компании с Неофитовым, Шпейером и другими лицами. Между тем Долгоруков, продолжая выдавать себя за богатого человека и племянника Московского генерал-губернатора, заложил меховые вещи, взятые им у Белкина. На следствии Долгоруков, не отрицая факта безденежного получения им из магазина Белкина меховых вещей через Адамчевского, показал, что получить эти вещи предложил ему комиссионер Адамчевский, которому он за это уделил одну из полученных шубок. Что говорил Адамчевский Белкину о нем, Долгорукове, ему неизвестно. Меховые же дамские вещи ему были нужны для подарка одной женщине.

На суде Адамчевский показал, что, исполняя такую просьбу Долгорукова, он, Адамчевский, управляющим его не назывался, в связях и богатстве его Белкина не уверял, шубки от Долгорукова не получал и о том, заплатил ли он за меховые вещи, не знает. Участвовать же в этом обмане он не имел никакой надобности, так как в то время имел наличных денег 12 тысяч рублей и теперь имеет несколько десятков тысяч, так что, если бы Белкин обратился к нему, то он без затруднения заплатил бы эти 300 рублей, чем сидеть теперь из-за них на скамье подсудимых. Он случайно привлечен к следствию в качестве обвиняемого судебным следователем, считавшим его, Адамчевского, таким же негодяем, как Шпейер и прочие.

Глава XII

В сентябре 1870 года в С.-Петербурге случилось подобное же происшествие. В оружейный магазин Дриссена явился неизвестный ему человек и объяснил, что он управляющий князя Всеволода Алексеевича Долгорукова, имеющего свой дом на Английской набережной, а в Колокольном переулке, в доме № 7, контору. По словам неизвестного, князь Долгоруков скоро женится и желает украсить свой кабинет самый лучшим оружием, которое он прислал его выбрать у Дриссена. Отобрав у последнего разного оружия на 1 тысячу 250 рублей, неизвестный просил прислать его в контору князя Долгорукова. На другой день Дриссен вместе с приказчиком своим Стоком отобранное оружие отвезли по указанному им адресу в контору князя Долгорукова. Здесь их встретил неизвестный, назвавший себя управляющим, а затем вышел и сам Долгоруков. Возвратив Дриссену одно ружье, он оставил у себя остальное оружие, всего на 1 тысячу 50 рублей. При этом, представляя из себя, по выражению свидетеля Дриссена, большого барина, он перешел в другую комнату и там громко спросил у кого-то, прислали ли ему из деревни 4 тысячи рублей. Получив такой же громкий ответ, что деньги будут присланы через несколько дней, он объявил Дриссену, что оружие оставляет у себя, а деньги уплатит на днях. Дриссен, не подозревая обмана, на это согласился. По нацеленным же им справкам оказалось, что на английской набережной дома князя Всеволода Долгорукова вовсе нет, а в Колокольном переулке не только нет конторы Долгорукова, но и сам он не проживает и не был прописан в доме № 7, а только временно пребывал у проживавших в этом доме г-жи Капгер, барона Вакхе и отставного подпоручика Шах-Назарова. Не получая от скрывшегося Долгорукова денег за оружие, Дриссеи заявил о случившемся в местном участке. Взятое же у него оружие оказалось впоследствии отнесенным в пустую квартиру знакомого Долгорукова Платонова, откуда оно было представлено в участок и за исключением двух револьверов, стоящих 220 рублей 50 коп., возвращено Дриссену. На эту сумму Долгоруков, разысканный полицией, выдал Дриссену вексель, по которому тот уплаты не получил. Вакхе, Шах-Назаров и Капгер остались при следствии не разысканными.

Долгоруков, не отвергая факта взятия им безденежно оружия у Дриссена, показал, что он сделал это по предложению неизвестного ему комиссионера с целью полученное в кредит оружие выгодно продать. В своем поступке по отношению к Дриссену он, Долгоруков, не видит ничего противозаконного; по его мнению, поступок этот есть простой заем, к которому прибегала и прибегает вся молодежь, как имущая, так и неимущая, в том числе и он, Долгоруков.

Глава XIII

В 1871 году в квартире жены дворянина Андреева жил некто Топорков, степной помещик. Андреев был в то время в отлучке, и когда он неожиданно приехал, то Андреева просила Топоркова поместить ее мужа в его комнату и получила на то его согласие. Жизнь Топоркова в то время была очень бедна и, хотя он и писал тогда статью в журнал "Развлечение", но не надеялся, что ее поместят, так как раньше им написанные две статьи были запрещены цензурным комитетом. В декабре Андреева отказала ему от квартиры. На дворе стояли большие морозы, а между тем он не имел платья. При таких-то обстоятельствах Андреев предлагал ему лучшие условия жизни, но только с тем, что он даст свое согласие на совершение деяния, в котором сам Андреев не находил ничего преступного. Топорков долго колебался, но, вспомнив, что семья его страдает по его же вине, так как после смерти отца он приехал в Москву, чтобы заплатить деньги за арендуемое имение, но вместо того закутил, деньги промотал, а имущество его было продано, и что мать-старуха, сестра и брат остались ни при чем, Топорков согласился.

В январе 1871 года в "Полицейских ведомостях" было напечатано объявление, что в квартире Андреевой нужен управляющий с залогом от 500 до 1000 рублей. По публикации в указанное место явился Вильям Ашворт. Андреев нанял Ашворта в управляющие к сыну коллежского регистратора Василию Топоркову. Андреев выдавал себя за лицо, под контролем которого мать Топоркова, очень богатая помещица, прислала своего сына в Москву покупать имение. Такое имение будто бы уже куплено у действительного статского советника Степанова в Велижском уезде Витебской губернии, и Аш-ворту предлагали взять это имение в свое заведование. Для убеждения Ашворта в состоятельности Топоркова Андреев и сам Топорков показывали ему запродажную запись на это имение. Топорков при этом лежал на диване, а Андреев стоял перед ним в почтительной позе и докладывал что-то о желаниях его маменьки.

Андреев носил в петлице какой-то значок, о котором говорил, что это орден Льва и Солнца. В сущности же это был значок распорядителя на тех балах, которые он устраивал в зале дворянского собрания. Кроме того, Верещагин, бывавший часто у Топоркова, уверял также Ашворта в состоятельности его и в подтверждение своих слов выдал Топоркову запродажную расписку на 11 десятин торфяного болота, по которой он с Топоркова будто бы получил более тысячи рублей. На основании этих уверений Ашворт заключил с Топорковым условие, по которому Ашворту назначалось в год жалованья 1 тысяча 416 рублей и взято с него залога 500 рублей. Ашворт поехал в Велиж на свой счет и, напрасно прождав там Топоркова, возвратился, но в прежней квартире никого из лиц, принимавших участие в заключении условия, не нашел. Топорков, проживая в доме Любимова, под руководством и при помощи Андреева и Верещагина выдавал себя за богатого человека, саратовского помещика, и другим лицам, в том числе и Кобылинскому, у которого он торговал лошадь. В действительности же у Топоркова, по собственному его объяснению, не только нет никакого состояния, но сам он по оставлении ни должности письмоводителя-посредника по специальному размежеванию земель в Саратовской губернии проживал в Петербурге и Москве безо всяких определенных занятий и средств к существованию; мать же его живет в Аткарском уезде, в деревне, где нанимает избу у крестьянина. Вся же обстановка найма Ашворта в управляющие мнимым имением Топоркова в Велижском уезде была заранее устроена Топорковым, Андреевым и Верещагиным с целью выманить у Ашворта залог.

На суде Андреев объяснил, что Топорков ввел его самого в заблуждение относительно своего богатства; он служил ему комиссионером при найме управляющего; самому Ашворту он говорил, чтобы тот без него не ездил в имение, но Ашворт его не послушался.

Глава XIV

Затем следуют эпизоды, участниками в которых являются Массари и Эрганьянц.

У Массари была старуха мать, любящая своего единственного сына до безумия, имевшая поместье в Нижегородской губернии. Хотя она была богатая помещица, во ни во что сама не входила; доверялась она своему сыну и выдала ему полную доверенность на ведение всех дел с правом кредитоваться.

В силу этой доверенности Массари, сам лично не имея никакого имущества, выдал от имени матери своей разным лицам долговых обязательств на значительную сумму, доходящую до нескольких сот тысяч рублей, и тем вовлек ее в неоплатные долги, вследствие которых она в 1870 г. по требованию кредиторов, содержалась в Москве в долговом отделении, а я 1871 году объявлена несостоятельною должницей. Совершенному расстройству дел госпожи Массари в особенности способствовало знакомство и дела сына ее Дмитрия Николаевича с занимавшимся в Москве комиссионерством старокрымским купцом Иваном Христофоровичем Эрганьянцем. Эрганьянц, армянин, рисуется одним из свидетелей такими словами: "Он и спичками торгует, и халвой, и деньги в рост дает — все, что хотите..."

Познакомившись с г-жой Массари и ее сыном по поводу устроенной им еще в 1859 году выгодной покупки имения в Спасском уезде Рязанской губернии, Эрганьянц вместе с Дмитрием Массари уверил г-жу Массари в том, что устроит ей покупку имения г-жи Левашевой в Лебедянском уезде, каковая покупка принесет ей и ее сыну огромные выгоды. По рассказу Эрганьянца, подтвержденному и Дмитрием Массари, вдова генерала Левашова, умершая в 1860 году, сделала его, Эрганьянца, своим душеприказчиком и по духовному завещанию обязала его продать ее имения в Лебедянском уезде за 120 тысяч рублей с тем, чтобы деньги эти были переданы незаконному сыну ее купцу Михайлову. Излишек же суммы, вырученной от продажи имения, она предоставила Эрганьянцу. Он, описывая наружность Левашевой, говорил, что она очень хороша собой и что он находится с нею в очень близких отношениях. Когда Кошкаров (один из обманутых им лиц) пришел к Эрганьянцу, у него висел на стене поясной портрет какой-то женщины; Эрганьянц тогда говорил, что это княжна и что он женат на ее воспитаннице. Когда Кошкаров спрашивал об имении Левашевой, которое интересовало его, потому что он выдал Массари деньги для ведения процесса по этому имению, то Эрганьянц ему вместо ответа давал читать какие-то книжки и говорил, что следует все это дело держать в тайне, потому что его противники очень сильные люди, могущие воспользоваться своим влиянием для направления хода процесса. Рассказав г-же Массари и ее сыну, что имение г-жи Левашевой в действительности стоит около 800 тысяч рублей и что одного лесу можно тотчас же продать с лишком на 100 тысяч рублей, Эрганьянц обещал продать им это имение с тем, чтобы полученные от имения выгоды были разделены с ним. Вместе с тем он сообщил, что наследники г-жи Левашевой предъявили против духовного завещания спор, что для утверждения этого завещания он, Эрганьянц, ведет с ними весьма сложный процесс, на который нужно много денег.

Сообщая г-же Массари и ее сыну подробные сведения о ходе процесса в разных судебных инстанциях, Эрганьянц показывал Дмитрию Массари даже черновое духовное завещание Левашевой, а в 1869 г., сказав, между прочим, то имение состоит не в Лебедянском, а в Усманском уезде, стал говорить, что процесс уже близок к окончанию и должен быть им непременно выигран, а имение будет, согласно его обещанию, продано г-же Массари. В подтверждение своих уверений Эрганьянц указывал даже на лесоторговца Шестакова, который будто бы согласен купить в том имении лес. Поддерживая и подтверждая приведенный рассказ в течение около 10 лет (1860 до 1870) и сообщая в многочисленных письмах к Дмитрию Массари сведения как об имении и всех выгодах его покупки, так и о положении процесса по этому имению и о своей уверенности в успешном исходе дела, Эрганьянц, поддерживаемый Дмитрием Массари, успел совершенно овладеть доверием г-жи Массари. Рассчитывая покупкой имения Левашевой устроить все свои дела и поправить состояние, а деньги на эту покупку частью получить от брата своего Панова а частью от обещанной Эрганьянцем запродажи леса в имении, Варвара Николаевна Массари по убеждениям и просьбам Эрганьянца и своего сына в разное время передала первому через последнего до 20 тысячи рублей на ведение дела и расходы по утверждению духовного завещания Левашевой. Передачу денег Эрганьянцу она прекратила только тогда, когда у нее уже ничего не осталось. Кроме того, в конкурсном управлении по делам г-жи Массари имеются два подписанные ею векселя на имя Эрганьянца на 10 тысяч рублей каждый. Всеми переговорами и сношениями с Эрганьянцем, а также передачей ему денег распоряжался сын г-жи Массари Дмитрий Массари. Впоследствии же обнаружилось, что никакого имения у умершей в I860 году вдовы генерала Левашевой ни в Лебедянском, ни в Усманском, ни в смежных уездах, ни вообще где бы то ни было не существовало и не существует. Все уверения Эрганьянца об этом имении, о духовном завещании Левашевой и процессе по его утверждению и т. д. оказались ложными и созданными для получения от г-жи Массари ее имения и денег к совершенному ее разорению. Общий характер, содержание вышеозначенных писем Эрганьянца и Массари, некоторые отдельные встречающиеся в них указания дают полное основание предполагать, что Массари, если не в начале его знакомства и сношений с Эрганьянцем, то по крайней мере в конце их, то есть в период времени с 1867 по 1870 г., была известна должность уверений Эрганьянца об имении Левашевой по поводу будто бы предстоявшей продажи его г-же Массари. Тем не менее уверениями этими, а также другими обманными средствами Дмитрий Массари воспользовался, частью вместе с Эрганьянцем, а частью один, для вовлечения в убыточные по имуществу сделки Кошкарова, Бабиной, Антонова, Граве, Жуазеля, Нимфодоры Губерт и баронессы Веры Губерт при нижеследующих обстоятельствах; 1) в 1869 году коллежский регистратор Михаил Александрович Кошкаров, убежденный уверениями Массари в скорой покупке им огромного черноземного имения г-жи Левашевой и в особенности доверенностью на управление этим имением, которую Массари уже выдал нанятому им в управляющие и посланному в Тамбов купеческому брату Корчагину, передал Массари взамен его векселя вексель князя Голицына в 1 тысячу рублей, который Массари тотчас же дисконтировал. Кроме того, Кошкаров по просьбе Массари в уплату долга Массари Нечаеву выдал последнему своих векселей на 4 тысячи 500 рублей, причем Массари обязался обеспечить ему эту выдачу, чего, однако же, не исполнил. Никакого удовлетворения от Массари по вышеозначенным с ним сделкам Кошкаров не получил.

2) В том же 1869 году в Москве Массари от имени своей матери нанял купеческого сына Гаврилу Федоровича Корчагина в управляющие имением, будто бы принадлежащим его матери в Лебедянском уезде при с. Богородиц-ком (то есть тем самым имением, которое, по словам Эрганьянца, принадлежало г-же Левашевой). В условии, заключенном с Корчагиным, ему назначалось в год 2 тысячи рублей жалованья и были подробно обозначены его права и обязанности по управлению имением. На это управление Массари, кроме того, выдал Корчагину доверенность. Как в условии, так и в доверенности имение при с. Богородицком Лебедянского уезда названо было уже состоящим за госпожою Массари. Наняв Корчагина, Массари приказал ему ехать в Тамбов искать покупателя на хлеб и лес при имении, а для принятия последнего дожидаться в Тамбове его, Массари, приезда. Вместе с тем он поручил ему на основании выданной ему доверенности сделать у кого-либо заем. Такой заем на сумму 3 тысячи рублей был заключен Корчагиным в Тамбове у вдовы поручика Феодоры Дмитриевны Бабиной, отчасти при посредстве приехавшего в Тамбов Кошкарова, причем Бабина и поверенный ее Федоров на основании доверенности, показанной Корчагиным, и рассказов его и Кошкарова убедились в состоятельности Массари. Занимая деньги у Бабиной, Корчагин говорил, что они нужны ему для поездки в имение и расходов в нем. Из занятых денег Корчагин прислал Массари тысячу рублей, а остальные оставил у себя в уплату жалованья и за сделанные им в поездке расходы. Когда же обнаружилось, что никакого имения, принадлежавшего Массари, в Лебедянском уезде не оказалось, Корчаги" должен был уехать из Тамбова. Бабина же уплаты занятых у нее денег не получила.

3) У коллежского асессора Ювеналия Евтихиевича Антонова Массари с 1869 года в разное время перебрал до 5 тысяч рублей под векселя для ведения дела по духовному завещанию Левашевой, причем убеждал Антонова в огромных выгодах, которые должно ему принести это дело. В 1870 году Массари попросил у Антонова для того же дела еще 600 рублей и для удостоверения в справедливости своих рассказов познакомил его с Эрганьянцем, который, сообщая Антонову все подробности о процессе, сказал ему, что духовное завещание Левашевой, уже утвержденное Новгородскою гражданскою палатой, должно быть в самом скором времени получено им из Новгородского окружного суда. При этом Эрганьянц говорил, что об этом деле нужно молчать, так как у него, Эрганьянца, очень сильные противники, которые легко могут повредить успешному исходу процесса. Убежденный доводами Эрганьянца, Антонов передал ему по просьбе Массари около 600 рублей, будто бы необходимых для окончания дела. Денег, выданных Массари и Эрганьянцу, Антонов обратно не получил и впоследствии лично убедился в несуществовании имения Левашевой, о котором ему рассказывали. Когда он спросил Эрганьянца, почему он не посвящает Массари в подробности этого дела, Эрганьянц сказал: "Массари дурак! Ему скажешь, а он сейчас и разболтает". Деньги, выданные Массари, свидетель отнес к числу тех, которыми ему пришлось поплатиться в Москве за излишнюю доверчивость.

4) Встретившись в 1867 году в Нижнем Новгороде со знакомым своим, дворянином Владимиром Степановичем Граве, Массари рассказал ему все вышеприведенные подробности об имении г-жи Левашевой в Лебедянском уезде, которое должно достаться ему, Массари, через Эрганьянца. С последним он познакомил Граве, которому Эрганьянц в Москве также неоднократно повторял рассказ об имении г-жи Левашевой. Переговоры между Массари и Эрганьянцем о деле по этому имению постоянно происходили в присутствии Граве. Эрганьянц говорил, между прочим, что духовное завещание г-жи Левашевой находится в С.-Петербургской гражданской палате и уже ею утверждено. Своими уверениями и рассказами, а также обещанием доставить Граве выгодное место управляющего имением г-жи Левашевой Массари и Эрганьянц выманили у него. Граве, 1 тысячу 700 рублей под простую расписку. Деньги эти составляли все состояние Граве, и он обратно их не получил, а впоследствии узнал о ложности всех уверений и рассказов Массари и Эрганьянца. По мнению Граве, или Массари был обманут Эрганьянцем, или же они оба вместе обманывали его. Граве.

5) 20 августа 1867 года по запродажной записи, совершенной в Балахнинском уездном суде, Дмитрий Массари запродал имение своей матери, с. Шапкино, поручику Василию Петровичу Шереметову за 45 тысяч рублей, из которых в задаток получил 8 тысяч 480 рублей, но в срок купчей не выдал. В запродажной же записи упомянуто лишь о состоящем на имении долге приказу общественного призрения, и вовсе не означено о других состоящих на нем долгах и наложенном еще в 1862 году секвестре.

6) В следующем, 1868 году Массари, занимая деньги у коллежского асессора Маврикия Андреевича Жуазеля для ведения того же дела о духовном завещании Левашевой, выдал ему запродажную запись на то же имение, запродав его уже за 6 или 7 тысяч рублей и получив в задаток 2 тысячи рублей, причем скрыл от Жуазеля, что имение состоит под секвестром и обременено другими долгами, а уверял, что у него есть только его личные долги. Задатка Жуазель обратно от Массари не получил.

7) В 1868 году жена полковника Нимфодора Федоровна Губерт, желая поместить возможно выгоднее свой небольшой капитал, всего до 5 тысяч рублей, через комиссионера Жардецкого познакомилась с Массари, который рекомендовался ей как богатый человек, имеющий в самом скором времени получить по процессу огромное имение Левашевой в Лебедянском уезде. Рассказы его об этом имении подтвердил и Эрганьянц, которого Массари представил госпоже Губерт. Уверяя ее вместе с Эрганьянцем в скором получении им имении Левашевой, Массари убедил ее дать ему взаймы для расходов по делу об этом имении все ее деньги, из которых 2 тысячи рублей он обеспечил запродажною записью на Горбатовское имение своей матери, вышеупомянутое с. Шапкино. Скрыв от госпожи Губерт, что имение это находится под секвестром и обременено превышающими стойкость его долгами, а, напротив, уверив ее, что на имении состоит только один казенный долг в 9 тысяч рублей и означив в самой запродажной записи, что имение его прежде никому не продано, не заложено и никоим образом не отчуждено, Массари означенное имение запродал госпоже Губерт за 2 тысячи 500 рублей, в задаток получил от нее 2 тысячи рублей, а на остальные деньги до 5 тысяч рублей выдал ей сохранные расписки. Поверив обманным уверениям Массари и Эрганьянца и выданной ей первым обманным образом изложенной запродажной записи, г-жа Губерт лишилась всего своего состояния. Узнав, что у Массари много долгов, а по делам матери его учрежден конкурс, госпожа Губерт, желая выручить хотя часть денег, выданных ею Массари, по совету Антонова купила у Эрганьянца вексель г-жи Массари в 10 тысяч рублей и заплатила за него последние 400 рублей, полученные от залога вещей. По векселю этому г-жа Губерт ничего не получила.

8) В 1869 году по рекомендации Нимфодоры Федоровны Губерт, верившей еще в то время в состоятельность и уверения Массари, родственница ее баронесса Вера Андреевна Губерт выдала ему 2 тысячи рублей в виде задатка за имение его матери в Кологривском уезде, запроданное им баронессе Губерт по запродажной записи за 2 тысячи 600 рублей. При заключении этой сделки Массари уверял баронессу Губерт в скором получении им через Эрганьянца имения г-жи Левашевой, а также в том, что деньги нужны ему для окончания процесса по этому имению. Денег, данных Массари, баронесса Губерт обратно не получила.

Обвиняемый Дмитрий Николаевич Массари, признавая все вышеизложенные обстоятельства и выставляя себя самого жертвой Эрганьянца, показал, что он был введен им в обман, в течение около 10 лет верил его уверениям и обещаниям относительно имения г-жи Левашевой и в ожидании покупки его за бесценок заключал займы для покрытия постоянных расходов, которых, по словам Эрганьянца, требовало ведение процесса о духовном завещании Левашевой. Всего он, Массари, передал Эрганьянцу до 14 тысяч рублей. Во все это время он точных сведений о местонахождении, условиях и составе имения г-жи Левашевой не имел, справок о нем не собирал, а доверял Эрганьянцу на слово, планов и документов на имение не требовал, у Эрганьянца их не видал и вообще в действительности его уверений не удостоверялся. Эрганьянц при следствии от всех вышеозначенных поступков отказался и показал, что имения Левашевой он и не знает. Если же обещания, уверения и сведения об означенном имении и заключаются в имеющихся при деле собственноручных письмах его к Массари, то все это были, по его выражению, одни глупости, о которых он писал Массари без всякой цели, со слов комиссионера Андрея Андреевича Андреева, 8 лет тому назад жившего в Москве и теперь уже умершего. Обманывал он, Эрганьянц, Массари без намерения и совершенно бескорыстно.


Пегов, молодой человек, родился в Москве и получил свое первоначальное воспитание в родительском купеческом доме. Сначала учил его студент, потом он поступил в гимназию, под личный надзор директора гимназии. Отец Пегова — известный коммерсант в Москве, крупный капиталист, фирма которого пользовалась большим доверием торгового люда, потому что Пегов торговал всегда на чистые деньги, а векселей его в обращении никогда не было; поэтому отца Пегова обыкновенно старались залучить к себе все существовавшие банки. Воспитателя Пегова, директора гимназии Робера, перевели из Москвы в Тверь. Туда же перевели и молодого Пегова. Пока Пегов был мальчиком, Робер отзывался о нем как о мальчике с хорошими задатками, но легко подчинявшемся влиянию его окружавших. Однажды Пегов съездил из Твери в Москву на свадьбу родственника, пробыл там некоторое время и вернулся к Роберу совершенно иным человеком. Он привез с собой 300 рублей денег, казался молодым человеком, считал себя вправе ухаживать за барышнями. Дошли слухи, что Пегов попал в купеческую компанию, кутил в Москве, ездил по публичным домам. Порядок учения нарушился. Пегов перебрался на жительство в родительский дом; мало-помалу, предаваясь пьянству, он стал исчезать из доку, пропадать по нескольку дней. Судьба столкнула Пегова с "червонными валетами", и молодой мальчик предался полному разгулу. Пьяный приезжал он домой по ночам, бушевал, буянил, ломал в доме все, что попадалось ему под руку, явился однажды в военной форме, обнажил саблю, разогнал ею всех домашних. Он кутил в обществе Калустова, бывшего тогда военным, и с другими. Родительское терпение лопнуло, родитель посадил сына в исправительное заведение, распустив слух, что его отправили за границу. В этом "заграничном месте" он побыл неделю и вернулся в родительский дом; его посадили учиться с братом, он убежал снова и пропадал долгое время, пока не явился половой из трактира "Эрмитаж" со счетом к родителю закутившего сына. Водворили снова Пегова в родительский дом, поместили на квартиру свидетеля Кандинова, поверенного по делам отца Пегова. Пегов снова исчез, где он пропадал — неизвестно. Доходили слухи, что он появлялся в колясках на различных гуляньях, окруженные товарищами — "червонными валетами". Кандинов попробовал было отдать его на исправление в магазин, приучить к делу; Пегов жил в магазине приказчиком до тех пор, пока не обнаружилась кража сумки с деньгами. Отец Пегом вышел из терпения и выгнал молодого Пегова из дома, оставив его на произвол судьбы. Молодой Пегов женился на бедной девушке. Отец, однако, не остался покойным после удаления сына. К отцу и его поверенному начали являться личности вроде подсудимого Жардецкого с векселями Пегова, и притом подложными, Жардецкий ростовщик, стращал Пегова то уголовным судом, то притворялся обобранным сыном Пегова и нищим. Скитающегося по Москве без крова и пищи молодого Пегова гостеприимно приютили муж и жена Жардецкие. Хотя г-жа Жардецкая и говорит, что они "сжалились над несчастным", но их дом был место" фабрикации векселей молодого Пегова по несуществующим доверенностям отца и брата. Жардецкий брал векселя и в нищенской одежде подкарауливал семью Пеговых при выходе из церкви. Сам Жардецкий говорит, что он не брал заведомо фальшивых векселей от Пегова, что он отставной военный, бывший городничий, что имел капитал в 30 тысяч рублей, взяв жену со средствами. Это он говорил тогда, когда его один из свидетелей уличал в нищенстве, и называл себя бедняком, когда речь шла о выдаче фальшивых векселей. Молодой Пегов, надеясь на то, что "отец и богатая бабушка не погубят", выдавал фальшивые векселя направо и налево.

Спускаясь все ниже и ниже, Пегов дошел до того, что украл фрак у знакомого своего, Лутовинова, и часы у лакея последнего. Пегов, наконец, дошел до грабежа часов у повара своего отца ночью на Тверском бульваре.

Узнав, что он стал выдавать векселя частью от своего имени, а частью подложные, подписанные им от имени других лиц, а также по доверенности отца своего, которой у него никогда не было, отец Пегова Владимир Васильевич, считая сына своего неисправимым, положительно отказался платить по каким бы то та было его векселям и скупать их для ограждения его от уголовного преследования. Означенные подлоги, признанные самим Пеговым, сознавшимся во всех преступлениях, взводимых на него, совершены им при нижеследующих обстоятельствах, на основании которых обвинение в соучастии с ним падает на губернского секретаря Массари, отставного штаб-ротмистра Жардецкого, рязанского купца Фирсова, дворян Поливанова и Лутовинова и провизора Рубана:

1) Титулярному советнику Василию Филипповичу Стоинскому Пегов выдал вексель в

1 тысячу рублей, писанный от 15 марта 1871 года и подписанный им по доверенности отца. О существовании этой доверенности Пегов уверял Стоинского при выдаче векселя, но самой доверенности не показывал. Вексель на имя Стоинского был передан им по бланковой надписи томскому мещанину Егору Васильеву, который представил его ко взысканию в Московскую управу благочиния; в ней Владимир Васильевич Пегов признал этот вексель подложным.

2) В августе 1871 года к московскому купцу Давиду Стольбергу явились Пегов и Массари с просьбой дать им денег под векселя от имени первого по доверенности его отца, писанной на имя Массари. Зная отца Пегова за лицо весьма состоятельное и доверяясь, кроме того, Массари, Стольберг принял от него и от Пегова 3 векселя, писанные от 20 июня 1871 года, два по 2 тысячи рублей каждый, а один в 6 тысяч рублей. На одном из векселей в 2 тысячи рублей Массари написал свой безоборотный бланк, а на двух других ответственный; впоследствии же, при выкупе этих векселей Калининым, действовавшим с целью открытия преступлений Пегова, Массари и на упомянутых двух векселях выставил безоборотные бланки. За все означенные векселя Стольберг выдал Пегову и Массари 4 цибика чаю и деньгами, всего на сумму 1 тысяча 250 рублей. После этого Пегов заложил Стольбергу за 1 тысячу 700 рублей еще три своих вексельных бланка, написанные, по стоимости бумаги, на сумму 12 тысяч рублей. При получении Стольбергом векселей он не нашел нужным спросить у Пегова, есть ли у него доверенность от отца, так как на векселях были бланки Массари. Сознаваясь в выдаче Массари векселей, подписанных по доверенности отца, которой у него вовсе не было, обвиняемый Пегов показал, что летом 1871 года он, чрезвычайно нуждаясь в деньгах, через Поливанова познакомился с Жардецким, у которого и поселился. Жардецкий за содержание Пегова никакой платы с него не взял, а, напротив, обещал достать ему денег и с этою целью взял с него на несколько тысяч рублей вексельных бланков. Через Жардецкого Пегов все с той же целью достать денег познакомился с Массари, а через последнего и с братьями Давидовскими. В квартире Жардецкого под диктовку Массари Пегов написал векселя по доверенности, причем и Массари, и Жардецкий хорошо знали как дурные отношения Пегова к отцу, так и то, что доверенности от последнего у него вовсе не было. На другой день, уже в квартире Массари, в доме Любимова, Пегов написал на имя Массари еще другие векселя, подписав их опять по доверенности отца. Всего же он выдал Массари таких векселей на сумму 14 тысяч рублей. По условию с Массари и Жардецким он должен был получить под означенные векселя 500 рублей, из которых 250 рублей отдать Массари, а 50 рублей Жардецкому за комиссию. Выдавая векселя Массари, Пегов спросил его, не будет ли ему. Пегову, худо за то, что он подписался по доверенности отца, но Массари его успокоил, сказав, что было бы худо и векселя были бы подложны только в том случае, если б он подписался от имени отца. Затем Массари рекомендовал Пегову Стольберга и устроил залог у последнего 3 из выданных ему Пеговым векселей. За векселя эти Пегов получил от Стольберга 2 золотых, а Массари 4 золотых и 2 цибика чаю. Кроме того, Пегов должен был заплатить Жардецкому 15 рублей за знакомство с Массари.

После сделки со Стольбергом Пегов поселился у Массари в доме Любимова и жил у него около месяца, а потом опять переехал к Жардецкому. Обвиняемый Дмитрий Николаевич Массари, не отрицая большей части из вышеприведенных обстоятельств, показал, что, получая от Пегова векселя, подписанные им по доверенности отца, выставляя на них свои бланки и передавая эти векселя Стольбергу, он не знал о том, что у Пегова не было доверенности от отца, напротив того, Жардецкий уверял его в противном, утверждая при этом, что он хорошо знает отца Пегова. Обвиняемый Святослав Иванович Жардецкий показал, что в 1870 г. Поливанов и Пегов обратились к нему с просьбой достать для них денег. Отправившись для справки о состоянии Пегова к его отцу, Жардецкий узнал от него, что он, Владимир Васильевич Пегов, от сына своего совсем отказался, долгов его не платит, и что тот ничего не имеет. В конце августа или начале сентября 1871 года Пегов стал снова бывать у Жардецкого и у него познакомился с Массари. Последний, несмотря на то, что Жардецкий рассказывал ему об отношениях Пегова к отцу, предложил Пегову достать ему денег, если он выдаст ему векселя, подписанные по доверенности отца.

Такие векселя были действительно написаны Пеговым начерно под диктовку Массари, без всякого участия его, Жардецкого, хотя у него в квартире и в его присутствии. Впоследствии Массари говорил Жардецкому, что он взял с Пегова векселя, подписанные им по доверенности отца. От Пегова Жардецкий получил подписанные им не по доверенности один вексель в 900 рублей и два вексельных бланка на 2 тысячи рублей. Жардецкий действительно справлялся у отца Пегова о состоятельности сына его Василия и получил от него вышеозначенный ответ, а к Массари он обращался с просьбой заплатить ему 300 рублей, будто бы выданных им по векселю Пегова в 2 тысячи рублей, и получил отказ. Жена обвиняемого Жардецкого Пелагея Устиновна Жардецкая показала, что когда в ее присутствии Массари обещал Пегову достать денег и потребовал, чтобы тот написал ему векселя по доверенности отца, то Жардецкий заметил, что у Пегова нет доверенности и отец за него не платит. На это Пегов отвечал, что он ничего не боится, и ушел вместе с Массари.

3) Вскоре Пегов купил у Александра Ивановича Фирсова лошадей и на 16 тысяч рублей выдал ему вексельных бланков от своего имени. Затем, нуждаясь в деньгах, он попросил у Фирсова 5 рублей, на это тот сказал ему, что даст и 10 рублей, если только он, Пегов, напишет ему вексель в 375 рублей от имени брата своего Александра на имя указанного Фирсовым и совершенно неизвестного Пегову купца Першина. Исполняя требование Фирсова, Пегов написал такой вексель в квартире Жардецкого и в его присутствии. Под этот вексель он получил от Фирсова только 10 рублей, и Фирсов впоследствии требовал от него уплаты всех 375 рублей, угрожая в противном случае уголовным преследованием.

4) В августе 1871 года за долг, сделанный в трактире Бронникова "Ярославль", Пегов выдал вексель в 600 рублей от имени Мамонтова на свое имя, со своим бланком; вексель этот при требовании от Мамонтова платежа по нему оказался подложным. По объяснению Бронникова, означенный вексель был отдан им для справок неизвестному ему адвокату, у которого он и остался, почему и к следствию представлен быть не мог. Стольберга и Бронникова Пегов оговорил в принятии от него заведомо подложных векселей, но оговор этот по следствию не подтвердился.

5) Бывая часто у дворянина Николая Дмитриевича Лутовинова и задолжав служителю

его Даниилу Лебедеву за взятые у него фрак Лутовинова и часы, Пегов выдал Лебедеву вексель в 100 рублей от 16 июля 1871 года, подписанный им по доверенности отца. Для взыскания по этому векселю Лебедев передал его цеховому Ивану Ильичу Гопфенгаузену, причем от Лутовинова узнал, что Пегов доверенности от отца не имеет.

6) Александр Михайлович Поливанов, познакомившись с Пеговым весной 1871 года, вместе с ним решился достать денег под бланк Пегова. С этой целью бланк, написанный Пеговым на вексельной бумаге в 4 тысячи рублей, он, Поливанов, отнес к Дьякову, имя, отчество и звание которого ему не известно. Дьяков сказал, что он купит означенный бланк, если Пегов припишет на нем "по доверенности отца". Поливанов передал об этом Пегову, который согласился на эту приписку под бланком Пегова; в таком виде они получили от Дьякова 400 рублей. Впоследствии бланк этот был Дьяковым возвращен Пегову и последним уничтожен. В том же 1871 году Александр Михайлович Поливанов, ободрив Пегова, бывшего в крайности, обещал достать ему денег; с этой целью он взял от Пегова его вексельный бланк на бумаге в 4 тысячи рублей и куда-то ушел, но затем через несколько часов вернулся и просил Пегова еще что-то приписать на бланке, что тот и исполнил. На бланке этом он, Поливанов, вписал текст векселя в 4 тысячи рублей задним числом от 10 ноября 1870 года, в каковое время Пегов, по его предположению, имел от отца доверенность. Но в действительности с 17 октября 1869 года по январь 1870 года Пегов находился под строгим надзором и векселя Поливанову выдать не мог. Составленный таким образом вексель он, Поливанов, передавал Лутовинову для продажи, затем получил его обратно и, наконец, при Лутовинове заложил его Рубану за 29 рублей. Из показаний обвиняемого Пегова и свидетеля Данилы Лебедева, между прочим, видно, что в квартире Лутовинова. посещаемого Пеговым и Поливановым, происходила постоянная карточная игра и было нечто вроде игорного дома. Возвратившись вторично, Поливанов дал Пегову 110 — 120 рублей, сказав, что больше не дают. Получив деньги, Пегов купил себе платье и хлыст, нанял лихача и разъезжал по Москве, желая показаться перед знакомыми.

Вообще, Пегов, оставаясь без денег, раскаивался а своих преступлениях и боялся ответственности; при деньгах же он ни о чем не заботился и при напоминаниях об ответственности говорил, что никогда не ответит. В июле 1872 года к тестю Пегова цеховому Никите Борисову явился дворянин Лутовинов и объяснил, что у него есть вексель Пегова, подписанный им по доверенности отца, и что он по этому векселю желал бы получить уплату. При этом Лутовинов сказал Борисову, что ему известно о неимении Пеговым доверенности от отца, но он, Лутовинов, знал, как сделать, и вексель написал не на его имя. О заявлении Лутовинова Борисов передал Пегову, который при посредстве Калинина, кандидата прав Кандинова и надзирателя Славышенского сторговал у Лутовинова означенный вексель за 400 рублей, делая вид, что покупает его через поверенного своего отца для того, чтобы избежать преследования. В объяснениях своих как с Калининым, так и с Кандиновым Лутовинов обнаружил знание того, что у Пегова нет доверенности от отца, и намерение воспользоваться этим обстоятельством для продажи векселя. Вексель этот, проданный Лутовиновым Кандинову и в момент продажи арестованный надзирателем Славышенским, оказался писанным от 10 ноября 1870 года в 4 тысячи рублей и выдан Пеговым по доверенности отца на имя Александра Михайловича Поливанова с безоборотным бланком последнего, а также с безоборотным бланком провизора Германа Егоровича Рубана. Упомянутый вексель был заложен у Рубана Лутовиновым и Поливановым, причем Рубан от поверенного своего Соловьева узнал о неимении Пеговым доверенности от отца, и несмотря на это вексель тот протестовал у нотариуса. Затем Рубан через Соловьева вексель передал Лутовинову вследствие заявления последнего о том, что Пегов хочет выкупить свои векселя.

На суде Пегов объяснил, что так как Лутовинов (скрывшийся обвиняемый) не хотел дать ему денег, пока он не подпишется за отца, то он и должен был подписаться за отца; Поливанов при подписании векселя не присутствовал. Поливанов показал, что Пегову не давали денег под его подпись, и потому он подписывал от имени отца. Пегов просил достать сколько-нибудь денег, и с этой целью Поливанов заложил означенный вексель Рубану. Относительно векселей на имя Массари жена Жардецкого показала, что Пегов, уйдя из родительского дома, не имел куска хлеба, и она с мужем приняли его из жалости. Массари уговаривал Пегова выдать векселя от имени отца, муж же свидетельницы останавливал его, указывая на важные последствия подлога. Но Пегов твердил, что "отец его не погубит". Массари заявил, что он не мог предположить, чтобы у Пегова не было доверенности отца; если б он не был уверен в существовании доверенности, то не поставил бы на векселях свои бланки. Пегов, наоборот, утверждал, что Массари хорошо было известно о несуществовании доверенности. Жардецкий не присутствовал при выдаче векселей, так как его посылали за вексельным уставом. Жардецкий подтвердил показание Пегова. По осмотру векселя Пегова на имя Поливанова от 10 ноября 1870 года эксперты, учителя чистописания Попов и Розанов, пришли к заключению: 1) что текст векселя и бланк Поливанова писаны одной рукой; 2) что текст вписан после подписи Пегова; 3) что подпись эта, судя по цвету чернил, писана ранее продолжения ее "по доверенности отца".

Глава XVI

Однажды осенью 1871 г. Николай Михайлович Постников, бывший присяжный стряпчий Московского коммерческого суда и частный поверенный, умерший во время следствия в больнице Московского губернского тюремного замка, вместе с Пеговым находился в погребке близ Страстного бульвара, где они встретили несколько человек поваров, в том числе старика Якова Васильева, бывшего повара отца Пегова. С последним они вместе вышли из погреба и на Страстном бульваре сели на скамейку Повар был пьян и говорил бессвязно. Сидевший рядом с ним Постников зажал ему рот рукой, а Пегов распахнул ему пальто и, вытащив у него часы, с ними скрылся; Постников остался еще некоторое время с поваром, которого отговаривал тотчас же идти в квартал заявлять о случившемся. Впоследствии он, Постников, узнал от Пегова, что тот ограбленные им часы продал закладчику Ашеру. Через несколько дней Пегов и Постников позвали Якова Васильева вместе со свидетелем и другими их товарищами-поварами в дом Любимова, в пустой номер, и здесь Пегов выдал Васильеву расписку, по которой обязался уплатить ему 500 рублей.

Через несколько времени к Ашеру обратился Постников с просьбой о возвращении ему часов, проданных Пеговым, но просьба эта исполнена быть не могла, так как часы были уже в сломке. За месяц перед допросом Пегов просил его не показывать о продаже им, Пеговым, часов.

Глава XVII

Утром 4 октября 1872 года потомственный почетный гражданин Засыпкин по дороге в Московский купеческий банк зашел вместе с сестрой своей Капитолиной Ивановной Засыпкиной в магазин купца Леонтьева для покупки посуды. Бывшую при нем кожаную сумку, в которой находились на 25 тысяч рублей серий и три билета, выданные накануне из Московского купеческого банка, два по 10 тысяч рублей и один в 5 тысяч рублей, Засыпкин, войдя в магазин. положил на стул, стоявший около прилавка, и занялся рассматриванием посуды. В это время с улицы вошел служащий в магазине Василий Владимирович Пегов и, раздевшись в задней комнате, прошел за прилавок. Через несколько времени Засыпкин вышел из магазина, забыв взять с собою сумку, отсутствие которой он вскоре заметил, вследствие чего тотчас же вернулся в магазин Леонтьева, но сумка, несмотря на поиски, не была найдена. Бывший в это время в магазине приказчик мещанин Иван Васильевич Иванов показал, что по уходе Засыпкина Пегов взял забытую последним сумку, ощупал ее и перенес в ванну, стоявшую в задней комнате. Вскоре после этого Пегов вышел из магазина в задние двери, через которые, как показал другой приказчик, верейский купеческий сын Владимир Степанович Глушков, он никогда до этого времени не выходил. Подозрение в похищении сумки пало на Пегова, вследствие чего судебным следователем тотчас же приняты меры к его розысканию. Узнав в загородном ресторане "Стрельна", что Пегов поехал с компанией в ресторан Дюссо, судебный следователь отправился в этот ресторан, из которого, однако, Пегов успел бежать, оставив свою шляпу и пальто. На другой день, то есть 5 октября, Пегов сам явился к судебному следователю в сопровождении своего тестя крестьянина Борисова.

На суде Пегов показал, что 4 октября 1872 года, заметив в магазине Леонтьева забытую сумку, он взял ее и вышел на улицу с целью догнать неизвестного человека и отдать ему сумку, но дорогой у него явилась мысль воспользоваться сумкой, почему он зашел к знакомому ему дворнику крестьянину Павлу Григорьеву, в квартире которого отпер сумку гвоздем, сказав, что ключ от нее им затерян.

Из похищенных Пеговым 50 тысяч рублей, часть которых последним была роздана его знакомым, а часть употреблена на покупку золотых вещей, судебным следователем были отысканы и возвращены по принадлежности Засыпкину 43 тысячи 564 рубля, а остальные деньги остались неразысканными.

Глава XVIII

б января 1872 года к занимавшемуся дисконтом векселей бывшему московскому купцу (ныне лишенному всех прав состояния) Петру Михайловичу Пономареву явился отставной поручик Константин Евгеньевич Голумбиевский вместе с прусским подданным Георгом Шнейдером с предложением купить у него, Голумбиевского, два векселя от имени дворянина Евгения Ивановича Пятово на имя штаб-ротмистра Сергея Петровича Смагина с его бланком, писанные от 19 ноября 1871 года, сроком на 4 месяца, на 1 тысячу рублей каждый, явленные у московского нотариуса Перевощикова. Усомнившись в подлинности этих векселей, Пономарев просил Голумбиевского отправиться с ним для справки к Пятово, но последнего Голумбиевский не застал дома. Тогда Пономарев предложил ему послать дворянина Мордовина с означенными векселями к нотариусу Перевощикову; на это Голумбиевский согласился, но векселей Мордовину не поверил, а взяв их у Пономарева, отправился сам с Мордовиным к Перевощикову. В контору нотариуса он, однако, войти не согласился и стал требовать от Мордовина отданные ему векселя, вследствие чего, по заявлению Мордовина и Пономарева, и был задержан. Предлагая Пономареву купить векселя, Голумбиевский просил с него за них 1 тысячу 500 рублей серебром, а на другой день обещал доставить таких векселей еще на 6 тысяч рублей. При задержании и составлении полицейского акта Голумбиевский утверждал, что предложенные им Пономареву векселя действительные и получены им от вдовы капитана Анны Михайловны Волковицкой. Записка последней о продаже ему векселей Пятово была найдена у него по обыску. 7 января того же 1872 г. вышеозначенные два векселя от имени Пятово на имя Смагина были найдены на улице Большой Дмитровке и доставлены Пятово, который представил их к возникшему о Голумбиевском следствию. Векселя эти, как в тексте, подписи Пятово, бланке Смагина, так и в явке нотариуса Перевощикова, оказались подложными. При этом обнаружилось, что те же самые векселя еще в конце декабря 1871 года и в начале января 1872 года Голумбиевский под именем Ромейко предлагал купить отставному подпоручику Сергею Каменеву и купцу Василию Занфлебену, которые также заподозрили подлинность векселей, почему их и не купили.

На суде Голумбиевский показал, что в декабре 1871 года, узнав о заключении в Московский тюремный замок Аркадия Верещагина, он пришел к нему и сообщил, что он может получить свободу, если внесет залог в 2 тысячи рублей. Верещагин захотел воспользоваться сделанным Голумбиевским сообщением и попросил его взять для сбыта составленные в замке подложные векселя от имени Пятово. Голумбиевский на это согласился и, получив от Верещагина векселя, старался продать их, как изложено выше, Пономареву. Заметив же, что подложность векселей обнаруживается, он подошел вместе с Мордовиным к квартире Перевощикова на Большой Дмитровке и находившиеся при нем векселя Пятово выбросил на улицу.

После составления полицейского акта Голумбиевский накануне ареста его следователем отправился в замок к Верещагину, которому и объяснил о случившемся при сбыте векселей Пономареву. Верещагин посоветовал ему найти такое лицо, которое за деньги согласилось бы взять на себя все это дело. Таким лицом, по указанию ныне уже осужденной и сосланной в Сибирь Марьи Петровны Миклашевской и при содействии близкой знакомой Голумбиевского Александры Евдокимовны Змиевой, оказалась Анна Михайловна Волковицкая; за обещанные ей 300 рублей она согласилась подписать написанную Миклашевской записку о передаче ею, Волковицкой, векселей Пятово Голумбиевскому. Отдавая ему эти векселя, Верещагин сказал, что они пойдут непременно, так как написаны от имени Пятово, известного своею состоятельностью. Кроме векселей Верещагин предлагал Голумбиевскому взять еще подложное свидетельство 2-го квартала Арбатской части о личности Пятово. но свидетельства этого Голумбиевский не взял. О составлении подложных векселей от имени Пятово, о передаче их Верещагиным Голумбиевскому и обо всех происходивших по этому поводу переговорах было хорошо известно содержавшемуся вместе с Верещагиным арестанту Плеханову. По обыску, произведенному 31 июля 1872 года судебным следователем 10 участка Москвы в Московском тюремном замке, у арестанта Леонида Константиновича Плеханова найдены были фальшивые печати нотариуса Перевощикова и конторы 2-го квартала Арбатской части (в районе которой в 1871 — 1872 годах проживал дворянин Пятово). По обыску у арестанта Верещагина найдены были: 1) клочок бумажки с надписью: "штабс-ротмистр Сергей Петрович Смагин"; 2) волосяная щеточка, вымоченная в синюю краску; 3) бутылочка с синею краскою; 4) оправленная в жесть подушечка, пропитанная синею краскою. Означенные предметы, по заключению спрошенных при следствии экспертов, резчиков, употребляются для приложения печатей.

По сличении почерков лиц и документов, имеющих какое-либо в деле значение, эксперты пришли к заключению о подложности их. Аркадий Николаевич Верещагин сознался в составлении подложных векселей от имени Пятово и в передаче их для сбыта Голумбиевскому, который просил составить или достать ему для этой цели подложные векселя. Зная Пятово за лицо состоятельное, Верещагин решил составить векселя от его имени; Голумбиевский же доставил сведения о Смагине, которого можно было означить векселедержателем. Сведения эти и были записаны Верещагиным на найденном у него клочке бумаги. На составленных в заике векселях он, Верещагин, написал бланк Смагина и в таком виде передал их Голумбиевскому. Печать нотариуса, приложенная к векселям, была заказана в замке, и затем Верещагин отдал ее на хранение Плеханову вместе с печатью конторы 2-го квартала Арбатской части, приготовленной для свидетельства личности Пятово. Впоследствии Верещагин, оставаясь при прежнем своем сознании в подложном составлении векселей от имени Пятово, выразившемся в написании на них бланка Смагина, в совершенное изменение прежних своих показаний в других их частях стал утверждать, что векселя писал не Плеханов, а Лонцкий; Плеханову же было только известно о совершении этого преступления. Лонцкий писал текст векселей и нотариальную явку, а самую подпись Пятово сделал по просьбе его, Верещагина, арестант дворянин Николай Ястржембский. По обнаружении подлога векселей при сбыте их Голумбиевским Верещагин, будучи уже привлечен к следствию, не захотел по чувству товарищества выдать Лонцкого, а нашел в замке арестанта Плеханова, который, также из желания помочь своему товарищу Лонцкому, согласился ложно принять на себя составление векселей от имени Пятово. Кроме того, Плеханов при этом руководствовался также желанием вместо Западной Сибири, в которую он ссылался по судебному приговору, попасть в Восточную Сибирь, где, по его и Верещагина мнению, гораздо лучше. Согласно с таким уговором он, Верещагин, и дал прежние свои показания. Печати, найденные в замке судебным следователем 10 участка, принадлежали Лонцкому. Арестант Сушкин, также по соглашению с Верещагиным, ложно принял на себя подделку этих печатей; в действительности же они хотя и были подделаны в замке, но другим лицом. Само составление векселей от имени Пятово происходило в камере, занимаемой Лонцким и Плехановым, в присутствии и с ведома последнего. То же показывал и Плеханов, который был очевидцем того, как Верещагин и Лонцкий в камере последнего и его, Плеханова, составляли подложные векселя и прикладывали к ним печати. Лонцкий, спрошенный на месте ссылки в Иркутске, показал, что Верещагин и Плеханов оговорили его ложно вследствие отказа его дать им денег. Во время содержания его в Городской части, 23 апреля 1873 года, к нему два раза приходил Голумбиевский с требованием дать ему 100 — 300 рублей и с поручением Верещагина заявить ему, Лонцкому, что в случае его отказа он будет замешан во вновь возникшее дело о подложных векселях Пятово. На все требования Голумбиевского и принесенное им письмо Верещагина он, Лонцкий, отвечал решительным отказом, почему и последовал оговор его со стороны Верещагина и Плеханова. Голумбиевский показал, что к Лонцкому в Городскую часть он ходил по поручению Верещагина за получением какой-то суммы, которую Лонцкий и обещал ему за устранение его от дела о векселях Пятово; суммы этой Голумбиевский от Лонцкого не получил. Кроме того, Голумбиевский, между прочим, показал, что, находясь со Змиевой в коротких отношениях, он пред самою продажею векселей Пятово Пономареву жил у нее на квартире. У Змиевой он встречался и с Миклашевской, с которой Змиева вела какие-то таинственные переговоры; они высказывали намерение совершить разные преступления. В конце 1871 года Змиева начала советовать Голумбиевскому сбыть находившийся у нее в руках вексель Чебыкина с бланком вдовы майора Карьевой и спросила его, не знает ли он, Голумбиевский, кого-либо в тюремном замке, кто бы мог превратить вексель этот в нотариальный. Узнав от Голумбиевского, что он хорошо знает в замке Верещагина, она послала его к последнему. Результатом переговоров Голумбиевского с Верещагиным о составлении и сбыте какого-либо векселя было получение им векселей Пятово. О подложности этих векселей Змиевой было известно, и она перед попыткою сбыта их Пономареву даже мяла их а руках, чтобы они не казались слишком новыми. Переговоры Голумбиевского с Мордовиным о покупке векселей Пятово происходили в квартире Щедриных, матери и сестры Змиевой, с ее ведома и в ее присутствии. У нее же и при ее и Миклашевской посредстве устроено было для скрытия обнаружившегося подлога принятие Волковицкою на себя передачи векселей Пятово Голумбиевскому. На другой день по заарестовании Голумбиевского следователем, к последнему явилась женщина, назвавшая себя вдовою купца Анною Васильевною Смирновою, живущею на Тверской части, 3-го квартала, в доме графини Толстой, и просила допустить ее до свидания с Голумбиевским. Между тем при производстве того же 16 января обыска на Тверской части 4-го квартала, в доме Бронникова, в квартире Александры Евдокимовны Змиевой, она оказалась тою самою личностью, которая являлась к следователю для свидания с Голумбиевским под ложным именем Смирновой и указала свой ложный адрес. По обыску, произведенному у Голумбиевского 16 января 1872 года, при нем между прочим найдено было подложное отношение смотрителя Московского губернского тюремного замка на его бланке без числа и номера к дочери титулярного советника Екатерине Матвеевне Соколовой о том, чтоб она выдала смотрителю через его помощника хранящиеся у нее вещи, взятые Леонидом Константиновичем Плехановым посредством обмана у помощника Морозова. В отношении это" смотритель предваряет Соколову, что в случае невыдачи его вещей он сообщит судебному следователю о возбуждении против нее уголовного преследования. К отношению приложена подписка Плеханова о нахождении упомянутых вещей у Соколовой. По заключению экспертов, почерк, которым написано вышеозначенное отношение, имеет большое сходство с почерком Плеханова. Голумбиевский показал, что во время посещения им тюремного замка Плеханов дал ему вышеупомянутое подложное отношение с просьбою сходить к любовнице Плеханова Соколовой и получить от нее по этому отношению вещи, которые, по словам Плеханова, он скрыл от следователя, производившего о нем следствие, и отдал Соколовой на сохранение. Поручения Плеханова он, Голумбиевский, не исполнил, но подложное отношение с подпиской оставил у себя. На суде Плеханов и Верещагин точно так же значительную часть своей вины свалили на сосланного в Сибирь Лонцкого, который в прочитанном показании сам себя называет "великим маэстро по части фальшивых документов", подделавшим 5 разных подписей на своем аттестате, способным писать почерком "мелким, крупным, разгонистым, сжатым". Верещагин сознался, что он написал лишь бланк

Смагина, а что самые векселя были написаны Лонцким.

30 января 1873 года к проживающему в Лефортовской части, 1-го квартала, купцу Сергею Ивановичу Яфа поступил в услужение человек, назвавший себя московским мещанином Петром Михайловичем Бобком и представивший в удостоверение своей личности паспорт на это имя, выданный за № 1515 из Московской мещанской управы с отсрочкою на месяц от 31 января 1873 года и приложенною к ней печатью, а также два аттестата, выданные Бобку Толмачевым и генералом Окороковым. При поступлении на службу к Яфа Бобок сказал служащим у него Петру Васильеву и Науму Пахомову, что для получения денег на взятие из Мещанской управы вышеупомянутого паспорта он. Бобок, заложил свой фрак у купца Полиевкта Чистякова. 3 февраля рано утром назвавшийся Боб-ком, послав дворника господина Яфа Владимира Савельева в аптеку за лекарством под предлогом внезапной болезни Яфа и таким образом удалив Савельева от ворот, похитил из квартиры Яфа шубу, носильное платье, серебряные и разные другие вещи, всего на сумму до 600 рублей, и скрылся. 8 февраля с аттестатами на имя Бобка от Толмачева и Окорокова был задержан отставной поручик Константин Евгеньевич Голумбиевский, который и оказался тою самою личностью, которая нанялась к Яфа под именем Бобка и совершила у него кражу. Он жил по реверсу, выданному судебным следователем на месяц, по которому нельзя было найти никакого места, а к родным и знакомым он обращаться не смел; оставалось решиться на преступление. В трактире Голумбиевский прочитал объявление купца Яфа, что ему требуется лакей и в то же время садовник. "Ботанику, — говорит подсудимый, — я знал, а лакеев сам имел". На замечание Яфа, что паспорт просроченный, Голумбиевский отвечал, что он был в больнице, но что он послал в общество за отсрочкой. Яфа дал ему несколько денег на выправку отсрочки, которую Голумбиевский написал сам, принес ее к Яфа и был допущен к исполнению лакейских обязанностей. По словам потерпевшего Яфа, его новый лакей всегда говорил "ваше высокоблагородие", просил хозяина ложиться спать и выражал уверенность, что Яфа еще не успеет встать, "как он все отлично уберет". Ранним утром Голумбиевский забрал, что мог, у Яфа и вышел из квартиры. Но ворота оказались запертыми. Тогда Голумбиевский разбудил дворника и, написав на бумажке какое-то успокоительное лекарство и касторовое масло, сказал, что хозяин болен и нужно пойти в аптеку. Сторож ушел в аптеку. а Голумбиевский, приняв на себя обязанность постоять у ворот, надел на себя Яфовскую шубу, шапку, очки, взял в руки трость, вышел на улицу и скрылся.

Похищенные вещи Голумбиевский заложил, между прочим, подсудимому Чистякову от имени Бакендорфа; в двух продажных расписках, которые обыкновенно берутся у Чистякова, подсудимый расписался в одной "Бакендорф", а в другой просто "генерал", так как, по замечанию подсудимого, ему было известно, что у закладчиков главное — вес и цена, а фамилия ничего не значит.

3 февраля 1873 года, немедленно по обнаружении кражи у Яфа и исчезновении мнимого Бобка, конторщик потерпевшего Петр Васильев, узнав от Бобка о закладе им вещей у Чистякова, отправился к последнему и подал ему от себя заявление обо всех обстоятельствах кражи у Яфа с подробною описью похищенных вещей. По просьбе Васильева Чистяков обещал в случае заклада ему каких-либо из этих вещей тотчас же задержать принесшего их и дать о том знать Васильеву. Такое предупреждение Васильевым Чистякова не отвергается и этим последним, с тем лишь различием, что, по словам обвиняемого Чистякова, Васильев ему вещей, похищенных у Яфа, не описывал, 16 апреля 1873 года у купца Полиевкта Харлампиевича Чистякова были найдены и отобраны похищенные у Яфа Голумбиевским два серебряных кубка и такие же солонка и стаканчик. всего на сумму 83 рубля 60 копеек. По объяснению Чистякова, вещи эти были куплены им незаведомо крадеными у человека, назвавшегося Бакендорфом. Означенного человека Чистяков признал в Голумбиевском, причем показал, что найденные у него вещи Яфа Голумбиевский вместе с другим неизвестным лицом заложил ему за 32 рубля в самый день кражи у Яфа, а затем через неделю Голумбиевский, получив еще 3 рубля, уже продал ему эти вещи. На суде Голумбиевский во всем чистосердечно сознался.

Глава XX

17 ноября 1872 года дворянин Аркадий Владимирович Иванисов (ныне умерший) представил судебному следователю билет на вклад в 10 тысяч рублей Московского купеческого банка, выданный 15 октября 1871 года сроком на два года и будто бы полученный им в Московском трактире Гурина. Билет этот оказался переделанным из действительного билета меньшей стоимости. Ввиду заявления Иванисова о том, что он может открыть сбытчиков и подделывателей такого рода билетов и что ему для этого необходимо посещать арестанта, содержащегося в Московском губернском тюремном замке, Александра Тимофеевича Неофитова, и в Басманной части — Аркадия Николаевича Верещагина, ему, Иванисову была предоставлена возможность входить в сношения с названными лицами как бы от себя, но под наблюдением назначенных для этого лиц, с целью получить банковые билеты, которые, по объяснению Иванисова, переделываются в Московском тюремном замке и оттуда сбываются. Волоколамский купеческий сын Александр Иванович Лазарев отправился вместе с Иванисовым в замок, где последний сначала познакомил его с Неофитовым под видом лица желающего принять на себя защиту на суде кого-либо из арестантов, а затем объяснил Неофитову, что Лазарев согласен заложить полученные из замка билеты Рождественскому (лицо вымышленное). После продолжительных переговоров с Неофитовым Иванисов получил от него записку о том, чтобы он приехал в замок 4 февраля 1873 г., так как "защита готова". Вследствие этого Иванисов был отправлен в замок под наблюдением полицейского унтер-офицера Федора Чеботникова и по возвращении представил следователю полученный им от Неофитова переделанный вкладной билет Волжско-Камского коммерческого банка в 7 тысяч 300 рублей от 2 апреля 1872 года. Означенный билет Иванисов обещал передать Лазареву и добытые через него 2 тысячи рублей доставить Неофитову. 12 февраля 1873 года Иванисов и Лазарев получили в Московском тюремном замке от Неофитова и представили к следствию переделанный билет Московского купеческого банка в 60 тысяч рублей от 20 ноября 1862 года на предъявителя. Билет этот Лазарев взял у Неофитова для сбыта в контору какого-то указанного Иванисовым еврея. В обеспечение сбыта билета Иванисов выдал Неофитову расписку, Передача Неофитовым Лазареву и Иванисову вышеозначенных двух билетов в 7 тысяч 300 рублей и 60 тысяч рублей удостоверяется показаниями умершего обвиняемого Иванисова, свидетелей Лазарева и Чеботникова, а также приложенными к делу записками Неофитова к Иванисову. Из данных этих оказывается, что Неофитов, принимая Лазарева за лицо, желающее принять на себя сбыт переделанных билетов, вел с ним в присутствии Иванисова подробные переговоры об этом сбыте, причем из слов его можно было прямо заключить, что билеты подделываются и переделываются в тюремном замке, и он, Неофитов, получает их для сбыта от самих подделывателей. Неофитов между прочим предложил Лазареву поступить через его посредство на службу в один банк для того, чтобы похитить из него известную книгу и тем скрыть следы преступления. Сбывая переданные билеты ему, Неофитов, по словам Иванисова, называл их крадеными. За билет Волжско-Камского банка в 7 тысяч 300 рублей Лазарев отдал Неофитову девять купленных Иванисовым в конторе Марецкого 5-процентных банковых билетов, всего на 1 тысячу рублей. В получении билета с уплатою за него означенных 1 тысячи рублей наличными деньгами и 2 тысяч рублей впоследствии Лазарев выдал Неофитову расписку, подписанную вымышленным именем Рождественского. Все переговоры Неофитова с Иванисовым и Лазаревым и передача билетов происходили в часы свиданий арестантов с посторонними лицами, частью в комнате с решеткой, назначенной для этих свиданий, а частью в самой конторе тюремного замка. Иванисов, находившийся в то время под домашним арестом, незадолго перед тем содержался в замке и притом в одной камере с Неофитовым, который поэтому относился к нему с полным доверием и, по-видимому, в отрекомендованном ему Лазареве не подозревал намерения обнаружить сбыт переделанных билетов.

3 августа 1873 года лишенный по суду всех особенных прав состояния Иосиф Карлович Матусевич, ныне умерший, представил следователю весьма неискусно переделанный билет Промышленного банка в Москве на сумму 10 тысяч рублей сроком по 20 июля 1873 года. По объяснению Матусевича, билет этот был получен им через содержащегося в Басманской части Аркадия Верещагина, который, сделав в Промышленный банк вклад в 100 рублей, полученный из банка билет отдал ему, Матусевичу, для переделки и сбыта. В квартире Матусевича этот билет был переделан в 10 тысяч рублей неизвестным Матусевичу лицом, которого с этой целью прислал к нему Верещагин, сделавший на билете во избежание присвоения его Матусевичем собственноручную подпись. Переделкою билета Верещагин остался весьма недоволен, все старания как его, так и Матусевича сбыть билет остались безуспешными, причем Матусевич, заметив, что Верещагин собирается выдать его с билетом судебному следователю 3 участка Москвы, решился сам представить билет судебному следователю 1 участка Москвы, в производстве которого уже находилось дело о переделке таких билетов. Вследствие изъявленного Матусевичем согласия вместе с содержащимся в Городской части арестантом Леонидом Плехановым оказывать содействие к получению из Московского тюремного замка переделываемых там банковых билетов он был неоднократно отправляем в замок под наблюдением помощника надзирателя Ионина с письмами и поручениями от Плеханова, а также и прямо от себя для того, чтобы заказать в замке и затем получить какие-либо переделанные билеты. Перед одним из последних таких отправлений Матусевича в замок, 14 сентября 1873 года, у него был произведен обыск, по которому у него под поясом найден был заклеенный сверток; в свертке этом оказался билет Московской сохранной казны 1873 года с явно вытравленным означением номера, числа, месяца, заложенного предмета, его оценки и суммы, выданной в ссуду. На вытравленных пестах билета остались желто-оранжевые пятна. Привлеченный уже к делу в качестве обвиняемого Матусевич объяснил, что означенный билет он получил в замке 7 сентября 1873 года от арестанта Павловского, в свою очередь, получившего его от занимающегося сбытом переделанных билетов арестанта Зильбермана. По заказу Матусевича все наиболее важные места на билете были вытравлены, и уже в таком виде он к нему был доставлен. По сведениям, доставленным к делу Московским купеческим, Волжско-Камским и Промышленным банками, оказывается: 1) билеты Купеческого банка в 60 тысяч и 10 тысяч рублей переделаны из таковых же билетов другой стоимости, но какой именно, в точности определить невозможно. В этих билетах действительны только подписки должностных лиц банка, все же остальное переделано или написано вновь по вытравленным местам, и притом рукой, во многих отношениях неумелою, без соблюдения некоторых действующих в банке приемов при надписании билетов; 2) билет Волжско-Камского банка в 7 тысяч 300 рублей переделан из билета в 100 рублей, выданного 2 декабря 1872 года на имя неизвестного; а билете этом переделано или вновь написано все, кроме подписей должностных лиц; 3) билет Промышленного банка в 10 тысяч рублей переделан из билета в 100 рублей, выданного 24 июля 1873 года на имя неизвестного; в билете этом переделано и написано вновь все, кроме подписей должностных лиц, а также обозначения книги и листа.

Осмотром книг Московского купеческого банка за 1870 — 1872 года, содержащих обрезки выданных из банка билетов, обнаружено, что вышеозначенные переделанные билеты как по форме обрезов, так и по другим характеристическим признакам, пятнам, росчеркам и т. д., совершенно соответствуют: билет в 60 тысяч — обрезку от билета в 100 рублей, выданного 20 ноября 1872 года, билет в 10 тысяч рублей — обрезку от билета также в 100 рублей, выданного 15 сентября 1872 года — оба на предъявителя, По химическому исследованию билетов Купеческого банка в 10 тысяч рублей, Промышленного банка в 10 тысяч рублей и Ссудной казны оказалось, что все эти билеты были подвергнуты вытравлению, причем для вытравления билета Ссудной казны была употреблена кислота. При производстве предварительного следствия обвинение в переделке и сбыте переделанных банковых билетов пало на арестантов Московского тюремного замка, уже осужденных и приговоренных к разным наказаниям, — Александра Тимофеевича Неофитова, Леонида Константиновича Плеханова, Валентина Николаевича Щукина и Андрея Макаровича Сидорова, а обвинение в одном только сбыте переделанных билетов — на арестантов Константина Карловича Зильбермана, Аркадия Николаевича Верещагина и на бывших на свободе Константина Огонь-Догановского и Александру Казимировну Щукину. Сверх обстоятельств, изложенных выше и независимо от нижеприведенных объяснений обвиняемых к изобличению их следствием, обнаружены такие данные.

По обыску у арестанта Андрея Макаровича Сидорова в камере его и столе с его вещами были найдены: 1) коробка с сандараком и тряпочкой; 2) маленький пузырек с бесцветной жидкостью и белым осадком; 3) пустой пузырек с сильным запахом хлора; 4) два пузырька с неизвестными жидкостями; 5) горшок с разведенным рыбьим клеем; 6) кусок такого же клея; 7) записки и счеты, в которых упоминается о хлористой извести, рыбьем клее, едком кали, английском мыле и стальных опилках, а также о составе из этих веществ. По обыску у обвиняемого Матусевича в его квартире найдена была склянка с хлоровою водой и кисточка. По заключению медицинской конторы, в предметах, найденных у Сидорова, оказались остатки или признаки: хлористой извести, щавелевой кислоты и селитряной кислоты — веществ, употребляемых для вытравления написанного на бумаге чернилами. Из того же заключения видно: а) что сандарак, между прочим, употребляется для натирания тех мест бумаги, с которых написанное соскоблено, с целью предупредить расплывание вновь написанного; б) что рыбьим клеем намазывают вытравленные на бумаге места, также для того, чтобы вновь написанное не расплывалось. По обыску в камере арестанта Неофитова под церковью в Московском тюремном замке между бумагами его найдены были упомянутые выше расписки, выданные ему при получении от него билетов, — две Иванисовым и одна Лазаревым от имени Рождественского. Из приложенных к делу фотографических снимков с тайной переписки между арестантами Неофитовым, Иванисовым и Верещагиным, а также с писем Неофитова к Верещагину и Верещагина к Шпейеру и Жеребцовой видно, что между тремя первыми происходили переговоры о предприятии, которое должно было доставить им деньги. К делу приложено письмо за подписью К. З., написанное к Матусевичу, по его словам, Зильберманом. В этом письме Зильберман просит деньги передать ему в чае, а билет обещает передать в грязном белье. По сличении почерков, которыми написаны билеты Купеческого банка в 60 тысяч рублей и 10 тысяч рублей, Волжско-Камского банка в 7 тысяч 300 рублей и Промышленного банка в 10 тысяч рублей как между собою, так и с почерками обвиняемых, эксперты пришли к заключению: 1) что все билеты в означении прописью суммы писаны одной рукою; 2) что почерк этой руки имеет сходство с почерком Сидорова, Спрошенные при следствии а качестве свидетелей арестанты, содержавшиеся в Московском тюремном замке и при частных домах в период обнаружения переделки билетов, показали: Василий Яковлевич Самохвалов, что переделкой билетов в тюремном замке занимались Неофитов, Плеханов и Щукин, о чем последний сам говорил свидетелю и даже показывал ему два переделанных билета Волжско-Камского банка а 60 тысяч рублей и 40 тысяч рублей. Билеты эти Щукин передал жене своей Александре Казимировой. приходившей к нему в замок. Один из переделанных билетов Неофитов, Плеханов и Щукин сообща сбыли кому-то перед самым обнаружением переделки. Узнав о ней, Неофитов и Плеханов стали требовать со Щукина 700 рублей за то, чтобы устранить его от дела, но Щукин денег этих им не дал и о предложении их тогда же заявил многим лицам в замке. Кроме поименованных лиц, билеты переделывал и Андрей Сидоров, чему свидетель был очевидцем. Для переделки Сидоров сначала намазывал места, назначенные для вытравления, кислотой с сандараком, затем смачивал их водой и тер хлористою известью, после чего на билете не оставалось никаких следов чернил; потом билет просушивался, вытравленные места покрывались рыбьим клеен и по ним уже Сидоров вписывал новый текст билета.

Переделанные таким образом билеты Сидоров сбывал вместе с Зильберманом, причем последний жаловался, что тот мало платит ему за работу. После возбуждения настоящего дела Щукин через посланного неизвестного человека убеждал свидетеля отказаться от данных им показаний, а Александра Щукина уговаривала арестанта Дмитрия Михеева дать благоприятное для мужа ее показание, за что и заплатила ему в присутствии свидетеля. По указаниям, сделанным Самохваловым, в камере Андрея Макаровича Сидорова произведен был обыск Николай Филиппович Угольников: летом 1873г. Сидоров показывал ему бумагу, похожую на билет, и говорил, что если это они пропьют, то и "еще будет". Михаил Иванович Муравлев и Кузьма Иванович Говоров: в декабре 1872 года Щукин показывал Муравлеву банковый билет в 60 тысяч рублей и предлагал ему купить его или принять в залог. Константин Евгеньевич Голумбиевский: слышал от Щукина, что у него во время обыска в замке был зашит в подушке отлично сделанный фальшивый банковый билет в 24 тысячи рублей. Арон Машкович: в конце августа 1873 года Плеханов, переведенный из тюремного замка и содержавшийся вместе со свидетелем в Городской части, показывал ему поддельный банковый билет в 7 тысяч 300 рублей и просил его найти купца еврея, которому можно было бы сбыть этот билет. Николай Михайлович Страхов: в октябре 1872 года, когда по тюремному замку прошел слух, что смотритель будет делать в замке обыск, Зильберман прибежал к свидетелю во дворянскую камеру (в которой обыкновенно обыска не производили) и, отдавая ему сложенную и завернутую бумагу, просил ее спрятать. Бумага эта, как в этом удостоверился свидетель, возвративший ее Зильберману после обыска, оказалась билетом Волжско-Камского банка в 7 тысяч 300 рублей. Григорий Николаевич Анненский: в 1873 году, во время содержания его при Арбатской части вместе с Верещагиным и Щукиным, между последними происходил слышанный свидетелем разговор, во время которого Щукин просил Верещагина помочь ему прикончить дело, для чего найти лицо, согласное за недорогую цену взять на себя подделку и переделку банковых билетов. Михаил Михайлович Энгельгардт и Алексей Иванович Бурмистров: в тюремном замке в конце 1872 года и в начале 1873 года ходили общие слухи о том, что Неофитов и Щукин занимаются подделкой и переделкой банковых билетов, а Плеханов и Зильберман по сбыту этих билетов состоят сводчиками. Свидетелю Бурмистрову арестант Муравлев говорил о том, что Щукин предлагал ему купить поддельный банковый билет в 60 тысяч рублей, сам же Щукин говорил свидетелю, что Неофитов требует с него, Щукина, 800 рублей и в случае отказа грозит припутать его к делу о билетах. Василий Ильич Топорков: осенью 1872 года, вскоре по освобождении его из тюремного замка, он стал посещать содержавшегося там Верещагина, который рассказал ему о том, что в замке искусно подделываются и переделываются всякого рода банковые билеты, акции, облигации и другие документы, удобные для сбыта через посетителей, предложил ему, Топоркову, получить фальшивый банковый билет в 10 тысяч рублей, а по этому билету деньги из Козловского банка. Желая обнаружить сбыт таких билетов, Топорков продолжал переговоры с Верещагиным, который вскоре заболел и, отправляясь в больницу, поручил переговоры с Топорковым Плеханову. Последний также сообщал Топоркову сведения о подделке билетов в тюремном заике. Дмитрий Васильевич Макеев: в декабре 1872 года он видел у Щукина банковый билет в 24 тысячи рублей, Щукин часто бывал у Неофитова в камере его под церковью. Там они в присутствии свидетеля рассматривали какие-то банковые билеты, причем говорили ему, Макееву, чтобы он о виденном им никому не сообщал. Банковый билет в 60 тысяч рублей свидетель видел у Неофитова. В феврале 1873 года Плеханов сказал свидетелю, что с банковым билетом в 60 тысяч рублей кто-то попался и просил Макеева принять на себя всю вину в переделке Банковых билетов, заявив при этом следователю, что билет в 60 тысяч рублей он подделал сам, а билет Волжско-Камского банка в 7 тысяч 300 рублей передал Плеханову не за подделанный, а за похищенный. За принятие на себя означенной ответственности Плеханов обещал Макееву денег и хотел дать ему один билет для того, чтобы его нашли при обыске. На предложение Плеханова Макеев сначала согласился, так как он приговорен за подстрекательство на убийство к ссылке в каторжные работы и ему безразлично взять на себя подделку билетов. Александра Казимирова-Щукина, встретив свидетеля в канцелярии следователя, просила его не показывать на ее мужа, за что обещала ему денег и тут же дала ему 1 рубль. Иван Семенович Лайшевцев со слов Макеева подтвердил приведенное показание его о подговоре его, Макеева, Плехановым принять на себя ответственность за подделку банковых билетов.

Андрей Иванович Кудрин, осужденный по делу о скопцах Кудриных и др.: в 1871 году в Московском тюремном замке в камере Неофитова часто собирались Плеханов, Верещагин и Иванисов, занимаясь какими-то бумагами, похожими на банковые билеты. В замке происходила переделка билетов, которые оттуда сбывались разными путями. Перед Политехническою выставкой 1872 года в замке были устроены мастерские, которыми заведовал Иванисов; в мастерских этих и происходила переделка билетов посредством щавелевой кислоты, едкого кали и рыбьего клея. Банковые билеты свидетель видел и у Неофитова и у Иванисова. Летом 1873 года, во время содержания свидетеля вместе с Верещагиным в Басманной части, к Верещагину приходил Матусевич, и они вместе устраивали переделку билета в 100 рублей в билет на 10 тысяч рублей. С этой целью Верещагин взял у свидетеля 100 рублей и внес их в Промышленный банк, а полученный оттуда билет передал Матусевичу, который принес этот билет уже переделанным. Посредством этого билета Верещагин и Матусевич хотели обмануть следователей, доставив им этот билет под видом обнаружения подделки, и получить за это деньги. Пафнутий Пафнутьевич Тюрин (оговоренный Плехановым и Матусевичем в подделке банковых билетов, но освобожденный от преследования за недостатком улик): Щукин говорил ему, что Неофитов и Плеханов требуют с него 700 рублей за устранение его от дела об этой подделке. Макеев же подробно рассказывал свидетелю о подговоре его Неофитовым и Плехановым к принятию на себя виновности в подделке. Плеханов вел с Тюриным и Зильберманом переговоры о переделке билетов, для чего он хотел добыть от арестанта Судзиловского находившийся у него билет Купеческого банка в 100 рублей, который и переделать. Сверх изложенного, переделка банковых билетов и сбыт их разъясняются следующими показаниями посторонних свидетелей (не арестантов). Из показаний помощника квартального надзирателя Александра Николаевича Ионина видно, что он сопровождал в тюремный замок Матусевича, который взялся получить из замка переделанные билеты и представить их надлежащей власти. Матусевич имел свидания, между прочим, с Зильберманом и говорил, что получил от него билет Ссудной казны. По удостоверению помощника смотрителя тюремного замка Алексея Мудрова, в 1873 году Неофитов был не особенно близок с арестантами Макеевым и Зильберманом. Из показаний купца Дмитрия Ивановича Калинина видно, что а марте 1874 года Андрей Сидоров, уже освобожденный из тюремного замка, предлагал ему доставить для сбыта подделанные банковые билеты. Причетник церкви Московского тюремного замка Михаил Иванович Озерецковский показал, что зимою 1873 года арестант Плеханов просил его разменять принадлежавшие ему, Плеханову, 5-процентные банковые билеты — два по 150 рублей и три по 100 рублей. Билеты эти свидетель разменял в конторе Волкова и полученные за них деньги отдал Плеханову.

Из показания свидетеля Лазарева, счета из конторы Марецкого на имя Иванова и сведений, доставленных к делу конторою Волкова, оказывается, что билеты, размененные Озерешсовским по поручению Плеханова, те самые, которые были куплены Ивановым в конторе Марецкого и которыми они, Иванов и Лазарев, заплатили Неофитову за полученный от него переделанный билет Волжско-Камского банка в 7 тысяч 300 рублей. Из показания арестанта Тюрина, между прочим, видно, что Неофитова и Щукина в замке посещал Огонь-Догановский, который даже был шафером на свадьбе Щукина, совершившейся в церкви замка. Дворянин Владимир Васильевич Михайлов, служивший в конторе Огонь-Догановского по коннозаводству, объяснил, что зимою 1872 и 1873 года (по первому показанию Михайлова — до Рождества Христова 1872 года, а по второму — в январе 1873 года) Щукин письмом пригласил Огонь-Догановского к себе в замок, куда тот и ездил два раза вместе со свидетелем, остававшимся при лошади. В последнее из этих посещений Огонь-Догановский вышел из ворот замка вместе с Александрою Щукиной, с которою заходил в дом Клюгиной. Возвратившись оттуда к свидетелю, ожидавшему на улице, Догановский показал ему вышеозначенный билет Московского купеческого банка в 60 тысяч рублей, сказав, что получил его от Щукина, который просил его, Догановского, билет этот разменять или заложить, причем из вырученных денег удержать должные Щукиным Догановскому 5 тысяч рублей. Рассмотрев вместе с Михайловым этот билет и высчитав по нему проценты, Догановский нашел, что таковых накопилось на сумму более 20 тысяч рублей. Заподозрив, что билет этот краденый, Догановский не захотел оставлять его у себя и разменивать, а отдал его Александре Казимировой-Щукиной. Показаниями свидетелей, служивших в учрежденной Огонь-Догановским конторе по коннозаводству, Ивана Арсентьевича Благовещенского, Петра Никитина, отца его Никиты Петрова, Ивана Алексеевича Загонова, Александра Алексеева, жены его Прасковьи Ульяновой, Фаустина Михайлова, Оттмар-Штейна и Глеба Павлова удостоверяется, что в начале 1873 года Огонь-Догановский с целью успокоить служащих своей конторы, которые требовали у него жалованья, и, усматривая в действиях его все признаки обмана, беспокоились о внесенных ему залогах, показывал им билет Московского купеческого банка в 60 тысяч рублей, утверждая, что билет этот действительный, и предлагал разменять его. Губернский секретарь Сергей Сергеевич Ловейко, служивший в конторе Долгорукова, объяснил, что Огонь-Догановский показывал ему банковый билет в 60 тысяч рублей и говорил, что билет этот у него в залоге до июля и что за безвестным отсутствием залогодателя он билет разменять не может. Обвиняемые Александр Тимофеевич Неофитов, Леонид Константинович Плеханов, Аркадий Николаевич Верещагин и Валентин Николаевич Щукин, не сознаваясь в переделке и сбыте переделанных банковых билетов, взаимно оговаривая друг друга, в своих пространных, нередко противоречивых показаниях, объяснили: Неофитов: Верещагин неоднократно предлагал ему заняться сбытом переделанных в замке банковых билетов, но он, Неофитов, зная Верещагина за человека крайне не трезвого поведения, никогда бы не согласился вступить с ним в какое бы то ни было серьезное дело. Затем по предложению Иванисова он, Неофитов, взял на себя содействие к обнаружению переделки билетов в замке, для чего добытые им такого рода билеты передал Иванисову и Лазареву, зная, что они явились к нему по поручению следователя. Из этих билетов билет Волжско-Камского банка в 7 тысяч 300 рублей он получил от Плеханова, который добыл его от арестантов Тюрина и Сушкива также с целью способствовать открытию преступления. Другой же билет Купеческого банка в 60 тысяч рублей он. Неофитов, получил от Щукина для залога, причем Щукин билет этот выдал не за переделанный, а за похищенный. На первом допросе Неофитов показал, что оба вышеозначенных билета он получил от Плеханова. Плеханов на первых допросах: билет Волжско-Камского банка он получил для сбыта от Тюрина не за переделанный, а за похищенный, и затеи билет этот передал Неофитову, с которого и получил деньги. На последующих допросах до конца следствия Плеханов утверждал, что приведенное показание им ложно и дано им по просьбе и указаниям Неофитова, который имел на него, Плеханова, так же как и на Верещагина и Щукина и некоторых других арестантов весьма сильное влияние. Никакого билета он, Плеханов, от Тюрина не получал и Неофитову не передавал. Вскоре после возбуждения настоящего дела Неофитов рассказал ему, что два находившихся у него подложных банковых билета попали в руки следователя, и он. Неофитов, должен быть привлечен к возникающему следствию. Для устранения такого своего привлечения Неофитов упросил его, Плеханова, во-первых, уговорить Дмитрия Макеева принять на себя переделку и сбыт билета в 60 тысяч рублей; во-вторых, ложно сознаться следователю в сбыте другого билета в 7 тысяч 300 рублей, причем сказать, что он, Плеханов, получил этот билет от Тюрина не за поддельный, а за похищенный.

По словам Неофитова, наказание за означенное преступление не может превышать того, к которому Плеханов уже приговорен судом. К исполнению своей просьбы Неофитов побудил его, Плеханова, главный образом обещанием устроить ему освобождение из-под стражи как лицу, сознавшемуся в сбыте интересующих судебную власть билетов и могущему обнаружить их подделывателей. Билет Купеческого банка в 60 тысяч рублей Плеханов видел у Щукина, который часто запирался с Неофитовым в его камере; Верещагин участвовал в сбыте переделанных билетов; десятитысячный билет Промышленного банка, переделанный им через Матусевича из билета в 100 рублей, Верещагин хотел подделать под один из билетов, похищенных у генерала Фролова, и сбыть его за деньги для новых розысков потерпевшему Фролову и судебному следователю Победимову. Тюрин занимался подделкою билетов в замке, а Зильберман комиссионерствовал по этому делу, Тюрину он, Плеханов, заказал переделать билет из 100-рублевого банкового билета, находившегося у арестанта Судзиловского. На приобретение этого последнего билета Плеханов дал Зильберману 45 рублей, но билета не получил 5-процентные банковые билеты, данные им, Плехановым, для размена Озерецковскому, были получены от Неофитова, но не за сбытый билет, а просто с просьбою устроить размен их через кого-либо из знакомых. Щукин лично занимался подделкою и переделкою билетов, которые сбывал через посещавших его жену Александру Казимирову и Огонь-Догановского. Жидкости и вообще снадобья, необходимые для вытравления и переделки билетов, Щукину доставляла его жена. Он отдал ей билет Купеческого банка в 60 тысяч рублей в присутствии Плеханова. Вообще, все показания Плеханова представляют прямой оговор в переделке и сбыте переделанных банковых билетов Неофитова, Верещагина, Тюрина, Щукиных, Зильбермана и некоторых других. Верещагин: во время содержания своего в Басманной части в 1873г. действительно по уговору с Иванисовым и Матусевичем устроил переделку принадлежащего ему 100-рублевого билета Промышленного банка в билет на 10 тысяч рублей с целью подделать один из билетов, похищенных у генерала Фролова, и тем ввести в заблуждение как потерпевшего, так и судебного следователя Победимова, с которых и получить деньги. В Московском тюремном замке по мысли и указаниям Неофитова и под его непосредственным руководством были правильно организованы подделка, переделка и сбыт подделанных и переделанных банковых билетов. В преступлениях этих принимали участие, кроме Неофитова, в качестве главного деятеля, Щукин, Тюрин и Андрей Сидоров — в качестве подделывателей, Плеханов и Зильберман (в замке), а Щукина и Огонь-Догановский (вне его) — в качестве сбытчиков-комиссионеров. Он, Верещагин, сам принимал участие в переговорах и распоряжениях о переделке и сбыте билетов и по совету Иванисова хотел исходатайствовать себе освобождение из-под стражи под денежное обеспечение, внесши таковое переделанными банковыми билетами, добытыми от Неофитова. Затем на основании хотя и чрезвычайно подробных, но местами сбивчивых объяснений Верещагина, оказывается совершенно невозможным точно определить не только степень участия каждого из вышепоименованных членов общества, организованного Неофитовым для переделки и сбыта банковых билетов, но и отделить обстоятельства, лично известные Верещагину, от тех, о которых он показывает по слухам и собственным своим соображениям. Тем не менее, в общем рассказ Верещагина представляется оговором всех обвиняемых, согласным с вышеприведенными данными, обнаруженными следствием. Из показаний Верещагина, между прочим, видно, что Неофитов в Московском тюремном замке в 1872 году пользовался исключительным положением и чрезвычайно сильным влиянием на окружавшую его среду арестантов, Он представлял центр, вокруг которого группировались Верещагин, Плеханов, Щукин, Иванисов и многие другие. В кружке, составившемся таким образом при Неофитове, происходили под его руководством постоянные разговоры и совещания о совершении разнообразнейших преступлений для приобретения денег. Неофитовым на этих совещаниях был даже выработан и изложен план целого преступного общества, учрежденного на началах промышленной ассоциации для добывания денег посредством преступлений. Общество это, управляемое советом из председателя и трех членов, должно было руководить преступною деятельностью своих членов, указывать им наилучшие способы для совершения преступлений и всячески при совершении их содействовать, для чего снабжать членов своих деньгами из основного складочного капитала общества. Прибыль, выручаемая членами такой шайки посредством преступлений, должна была частью делиться между ними, частью идти на увеличение основного капитала. Одним из главных средств общества имело быть помещение на должности и места, важные при совершении преступлений и сокрытии их следов, членов общества, снабженных всевозможными подложными документами. Мысль о таком преступном обществе, правильно, твердо и широко организованном, должна была осуществиться прежде всего в Московском тюремном замке и выразиться в сбыте кружком арестантов, с Неофитовым во главе, поддельных, переделанных и похищенных ценных бумаг.

Щукин: все относящиеся до него показания обвиняемых и свидетелей ложны. Его оговорили в переделке и сбыте банковых билетов вследствие того, что он отказал Неофитову, Плеханову и Верещагину в деньгах, которые они требовали с него за то, чтобы не запутывать его в дело. Переделкою и сбытом банковых билетов занимались оговорившие его обвиняемые, а особенности же Неофитов, а также и другие арестанты Московского тюремного замка. Он же, Щукин, в преступлении этом никакого участия не принимал. Обвиняемые Константин Карлович Зильберман и Андрей Макарович Сидоров, не признавая себя виновными во взводимом на них преступлении, никаких удовлетворительных объяснений в оправдание свое не представили, причем Сидоров показал, что из найденных у него по обыску подозрительных предметов большая часть принадлежала содержавшемуся вместе с ним арестанту Державину, а жидкости в пузырьках он употреблял как лекарство от зубной боли. Арестант Державин, освобожденный из-под стражи, за нерозыском остался неспрошенным. Обвиняемая Александра Казимирова-Щукина, также не сознаваясь в сбыте переделанных билетов, показала, что никакого билета Купеческого банка в 60 тысяч рублей она у мужа своего не видала и такого билета ни от него, ни от Огонь-Догановского не получала. С Огонь-Догановским ей случалось бывать в замке у мужа своего Щукина и вместе выходить оттуда. Обвиняемый Константин Платонович Огонь-Догановский, не признавая себя виновным в принятии от Щукина заведомо подложного билета Купеческого банка в 60 тысяч рублей, показал, что, будучи товарищем Щукина по совместной с ним службе в Учетном банке, он посещал его в тюремном замке. Однажды Щукин пригласил его к себе письмом и, выразив желание отдать ему прежний долг 5 тысяч 300 рублей по векселю, предложил взять у него и где-либо заложить означенный билет в 60 тысяч рублей. Боясь обыска при выходе из замка, он, Огонь-Догановский, согласившись на предложение Щукина, просил его поручить своей жене Александре Казимировой пронести этот билет из замка. Выйдя оттуда вместе с Щукиной, он, Огонь-Догановский, зашел к ней на квартиру и получил у нее упомянутый билет. Рассматривая его впоследствии вместе с конторщиком своим Михайловым, он усомнился в доброкачественности и действительности билета, который поэтому и возвратил Щукиной для передачи ее мужу. Билет этот он показывал многим служащим у него в конторе. Когда же по жалобе их на него, Догановского, возникло о нем предварительное следствие и показаниями служащих поднят был вопрос о виденном ими у него билете, то он, Догановский, о происхождении его заявил следователю и предложил даже свои услуги к розысканию этого билета и получению его от Щукина, в чем, однако же, не успел. Находившийся у него вексель Щукина он, Догановский, уничтожил из боязни того, что вексель этот, найденный при обыске, укажет на близкие отношения его к Щукину. Показаниями умершего обвиняемого Аркадия Владимировича Иванисова положительно удостоверяется:

1) подделка и переделка в Московском тюремном замке банковых билетов и сбыт их оттуда;

2) участие в этих преступлениях Щукина, Верещагина, Плеханова, Зильбермана и других арестантов; 3) первенствующее значение и деятельность при тех же преступлениях арестанта Неофитова; 4) сильное влияние его на окружавших его арестантов и совершенное подчинение их его убеждениям, советам и указаниям.

Дворянин Николай Петрович Калустов заявил судебному следователю, что в конце августа 1873 года, во время содержания его под стражей по делу о краже у Артемьева, он поручил обвиняемому по этому же делу дворянину Николаю Ипполитовичу Дмитриеву-Мамонову заложить бриллиантовые серьги и золотые браслеты, присланные ему актрисой Императорских Московских театров Авдотьей Николаевной Голодковой. Мамонов, заложив эти вещи у купца Дмитриева, вырученные за них 250 рублей привез Калустову, который из означенных денег отдал Мамонову 150 рублей — 125 рублей для внесения через следователя на удовлетворение потерпевшего от кражи Артемьева, а 25 рублей для уплаты за карету, взятую Мамоновым для разъездов по делам Калустова. Через несколько времени Мамонов сказал Калустову, что предназначенные для Артемьева 125 рублей он передал товарищу прокурора Московского окружного суда Шадурскому, наблюдавшему за производством следствия по делу о краже у Артемьева. То же Мамонов сказал Шпейеру и Петру Калустову. На самом же деле оказалось, что деньги 125 рублей Мамоновым по назначению переданы не были. Около того же времени Мамонов, вовсе не имевший денег, стал кутить в саду Шато-де-Флер, в Петровском парке. Приведенное заявление Николая Калустова подтвердилось при следствии показаниями брата его Петра Калустова, Павла Шпейера, Авдотьи Голодковой и Ивана Дмитриева. Обвиняемый Николай Ипполитович Дмитриев-Мамонов, не отрицая как получения им от Калустова 125 рублей для передачи потерпевшему Артемьеву, так и того, что деньги эти по назначению им переданы не были, показал, что он истратил их частью на карету, в которой ездил по делам Калустова, а частью, с согласия последнего, на разные мелочи, которые он, Дмитриев-Мамонов, не упомнит. Объяснение Мамонова опровергается показанием содержателя каретного заведения Дмитрия Петровича Емельянова, из которого видно, что за карету, взятую для Калустова, последний заплатил сам, затем Мамонов уже для себя брал карету на три дня и заплатил за нее 21 рубль.

Показания потерпевшего Н. Калустова и обвиняемого Дмитриева-Мамонова сводятся к тому, что оба они весьма поражены возникновением настоящего дела, которое попало на суд присяжных. Они были в весьма хороших отношениях и растраты, подобные настоящей, у них между собой бывали весьма часто: случалось, Н. Калустов растратит деньги Дмитриева-Мамонова и наоборот, на что они друг на друга никогда не были в претензии.

Глава XXII

В конце 1872 года и начале 1873 года в "Ведомостях Московской городской полиции" были напечатаны объявления о том, что в конторе на Петровке, в доме Форбрихера, нужны конторщики и артельщики с залогами от 700 до 1 тысячи рублей. Контора эта под фирмой "Контора путеводителя по России. Справочное место Д. и С." была открыта Всеволодом Алексеевичем Долгоруковым (незадолго перед тем освобожденным из-под стражи) и купеческим сыном Селивестровым. По означенной публикации в контору являлись разные лица, которых Долгоруков рекомендовал на службу в открываемые Константином Платоновичем Огонь-Догановским "Кабинеты коннозаводства" в качестве артельщиков и конторщиков. Поступавшие на службу к Догановскому вели с ним переговоры в конторе Долгорукова; там же заключали с ним условия и вносили ему залоги, в целости которых и состоятельности Догановского их уверяли как он сам, так и Долгоруков. За рекомендацию конторщики и артельщики платили Долгорукову по 3,5 процента с годового жалованья и, кроме того, вносили ему же особую плату за составление и написание условий. Поступив к Догановскому, нанятые им лица вскоре заметили, что в "Кабинетах коннозаводства" Огонь-Догановского никаких дел не производится, кроме некоторых операций, явно искусственных и устраиваемых напоказ. Они узнали также, что у Догановского, задолжавшего и нуждавшегося, никакого состояния не имеется. Сам он уехал из Москвы и, скрываясь от своих служащих, сносился с ними письменно, по телеграфу или через преданного ему конторщика дворянина Владимира Михайлова. Убедившись в том, что они были введены в заблуждение целым рядом обманных действий Огонь-Догановского и ложною обстановкой будто бы приводимого им в действие промышленного предприятия, служащие у него потребовали возвращения своих залогов и уплаты следовавшего им жалованья. На это Догановский 29 марта 1873 года объявил им, что залоги их истратил и возвратить не может, а предлагает им мировую сделку с переводом залогов и условий о визе на долговые его, Догановского, обязательства. Не согласившись на это и не получив своих залогов, служащие Огонь-Догановского возбудили против него уголовное преследование за обман. Всего же Догановским было получено и присвоено залогов от 15 лиц на 4 тысячи 812 рублей, а Долгоруковым получено от нанятых Догановским лиц за рекомендацию около 150 рублей. Кроме того, таким же означенным выше порядком Огойь-Догановский нанял к себе в кассиры дворянина Фаустина Михайловича Оттмар-Штейна с залогом в 500 рублей, которые он, однако же, возвратил Штейну при увольнении его от должности. На основании имеющихся в деле документов и согласных между собою показаний вышеупомянутых лиц, а также князя Григория Дмитриевича Хилкова и губернского секретаря Сергея Сергеевича Ловейко обстоятельства обманного похищения Догановским и Долгоруковым денег у потерпевших представляются в следующем виде.

В 1872 году Огонь-Догановский, не имевший никакого состояния и занимавшийся в Москве частною адвокатурой, составил проект учреждения в Москве акционерного общества под названием "Друг коннозаводства" для развития коннозаводства и операций по покупке лошадей, продаже их, выездке и т. д. С этим проектом он явился к князю Хилкову, которому объяснил, что учредителями этого общества состоят многие высокопоставленные лица. Затем Догановский сообщил свой проект Долгорукову, напечатал его при посредстве последнего, а печатные экземпляры стал распространять в публике. Вместе с тем Догановский объявил, что впредь до утверждения правительством общества "Друг коннозаводства" он открывает три кабинета коннозаводчика для операций, которые должны были составить предмет деятельности будущего общества. При этом он заказал бланки "Кабинета коннозаводства", составленные и напечатанные соответственно бланкам "Конторы путеводителя по России и справочного места" Долгорукова. На этих бланках Догановский вел переписку с разными лицами и рассылал уведомления об открытии своего кабинета. Сделав такие приготовления, Догановский занялся наймом служащих с залогами через контору Долгорукова, которому за этот наем платил известный процент. Лицам, являвшимся к Долгорукову по его публикации, он советовал поступить к Догановскому со внесением ему залогов, рекомендуя его за человека весьма состоятельного и хорошо ему, Долгорукову, известного. Уверяя нанимавшихся в том, что залоги их будут целы, Долгоруков сам писал им условия с Догановским или диктовал таковые, причем говорил, что во избежание расходов условия эти незачем совершать у нотариуса, тем более, что у него, Долгорукова также контора. Свидетелю Никите Петрову при поступлении на службу к Догановскому сын, его, Петра Никитина, Долгоруков даже выдал формальное удостоверение о личности, написанное на бланке своей конторы с приложением ее печати. Сам же Догановский, объясняясь в конторе Долгорукова с лицами, поступавшими к нему на службу, выдавал себя за человека богатого. приводящего в исполнение большое и выгодное предприятие при участии и под покровительством многих названных им высокопоставленных особ. При этом Догановский говорил, что общество "Друг коннозаводства" уже утверждено правительством и акции его (а по другим показаниям — его учредительские паи) уже все разобраны. В контору Долгорукова Догановский приезжал как бы на своей лошади, то есть всегда на одной, был хорошо одет и в петличке имел знак отличия военного ордена (белый Георгиевский крестик). Принимая залоги от нанимающихся, Догановский тут же в конторе Долгорукова запечатывал эти залоги в особые пакеты и уверял, что они будут у него целы. Для большего удостоверения в своей состоятельности он при самом поступлении некоторых из потерпевших к нему на службу (например, Загонова) показывал им билет Купеческого банка в 60 тысяч рублей, оказавшийся впоследствии поддельным. Поступивших к нему в услужение лиц Догановский разместил по трем открытым им без надлежащего правительственного разрешения, "Кабинетам коннозаводства"; из них один, под названием "Центрального кабинета", помещался на Божедомке, в доме Жданова, где сначала жил и сам Догановский; другой, под названием "Первого отделения", находился на 1-й Мещанской, в доме Щербиченко, а третий, под названием "Второго отделения" — на Пресне, в доме Талызина. Кабинеты эти имели каждый своего заведующего, конторщиков и артельщиков и переписывались между собою на бланках. Была заведена касса, счетные книги, штемпеля и т, д. Операций и дел, в сущности, никаких не было, и служащие находились в ожидании занятий и развития предприятия, что им постоянно обещал Догановский. Денег также вовсе не было; находившиеся при кабинетах шесть лошадей содержались в долг и за квартиры также заплачено не было. Кассиру Оттмар-Штейну Догановский сдал для хранения запечатанный пакет с надписью "банковых билетов и при них документов на 17 тысяч рублей". Пакет этот, виденный многими служащими, Оттмар-Штейн, не распечатывая, взял к себе. Догановский постоянно делал в газетах публикации об открытии и деятельности своих кабинетов, когда же главный из этих кабинетов был закрыт по распоряжению полиции, то Догановский, надев фрак с Георгиевским крестом в петлице, говорил, что поедет к обер-полицмейстеру, и затем, возвратившись, рассказывал об участии, которое принимает сам обер-полицмейстер в его делах и в устроенном им предприятии по коннозаводству. Через несколько времени служащие, не получая жалованья и не видя в кабинетах Догановского никакого дела, стали тревожиться о целости своих залогов и требовали следующего им содержания. Для успокоения служащих и убеждения их в своей состоятельности и действительности предприятия Догановским были употреблены особые средства.

Так, в январе 1873 года в его центральном кабинете была получена на его имя городская телеграмма, в которой неизвестный Кузнецов уведомлял, что следующие с него деньги 16 тысяч рублей он заплатит 20 числа. Телеграмму эту Догановский показывал Оттмар-Штейну и другим служащим, повесил ее на видном месте конторы и, по его словам, все ездил к Кузнецову за деньгами, но по разным причинам никак не мог получить их. Затем он показывал служащим, каждому отдельно, вышеупомянутый билет Купеческого банка в 60 тысяч рублей и поручил даже Оттмар-Штейну вычислить по нему проценты 1862 года, утверждая, что билет этот настоящий. Догановский говорил (между прочим, Загонову), что никак не может собраться разменять его, для чего даже три раза ездил в банк, но разменять не успел. В марте 1873 года Догановский скрылся из своего центрального кабинета на Божедомке и тайно от своих служащих нанял номер в доме Андреева на Молчановке. 29 марта он отказал всем нанятым им лицам и наотрез объявил им, что залоги их истратил и теперь уплатить не может. На предложение служащих в обеспечение уплаты внести местному мировому судье показанный им билет Купеческого банка в 60 тысяч рублей Догановский согласился, но в назначенное время к мировому судье не явился и билета не внес. Когда же служащими у Догановского была подана на него жалоба, то некоторых из них (например, Преображенского) Долгоруков просил не припутывать его к делу, за что и обещал денег. Купеческий сын Николай Семенович Прокофьев и ямщик Николай Павлович Мячков показали: Прокофьев — в мае 1873 года (то есть уже после возбуждения следствия по настоящему делу): свидетель, нуждаясь в деньгах, обратился за ними в контору Долгорукова, который познакомил его с Догановским. Последний предложил Прокофьеву снять в аренду ферму близ Москвы, а для того, чтобы иметь на это деньги, нанять артельщиков с залогами, которые разделить между собою. Разговор об этом возобновился и на даче Долгорукова в Сокольниках, причем Долгоруков не советовал Прокофьеву брать служащих с залогами, говоря, что за это можно подвергнуться уголовному преследованию и что Догановский уже состоит под следствием за такой поступок; Догановский же убеждал свидетеля не слушать Долгорукова, а последовать его, Догановского, совету и указаниям. Мячков: года за три до его допроса (26 октября 1873 года) он явился в гостиницу близ вокзала Николаевской железной дороги вследствие публикации о том, что там нужен служащий с залогом на хорошее место. Ищущим служащего оказался Огонь-Догановский, который объяснил Мячкову, что он служит начальником станции на какой-то железной дороге, предложил ему место своего помощника с залогом в 5 тысяч рублей. Когда же Мячков попросил Догановского принять от него в залог принадлежавший ему дом, то Догановский наотрез отказал, сказав, что ему нужен залог денежный. Из приложенного к делу послужного списка о службе Догановского видно: 1) что он служил в военной службе юнкером и уволен без именования воинским званием и 2) что знаком отличия военного ордена он пожалован вовсе не был. Обвиняемый Константин Платонович Огонь-Догановский, не признавая себя виновным в обманном похищении залогов у лиц, нанятых им в услужение, показал, что, составив проект учреждения в Москве акционерного общества "Друг коннозаводства" и получив от многих лиц полное одобрение этого проекта, он решился приступить к его осуществлению, для чего обратился к помощи Долгорукова. Денег у него, Догановского, в это время не было. Долгоруков, совершенно сочувствуя его мысли и убедив его проект напечатать и распространить, посоветовал для получения денег на предприятие и обороты поступить так же, как успешно поступал и он, Долгоруков, то есть нанять служащих с залогами, которые и употребить на исполнение предприятия. При этом Долгоруков говорил, что проект его. Догановского, не может не пойти, будучи в высшей степени полезен для общества, которое не может, ввиду своей пользы, не сочувствовать такому предприятию, почему и не подлежит никакому сомнению, что Догановский найдет сам и через контору его, Долгорукова, множество компаньонов, устроит дело и затем, возвратив служащим залоги, их отпустит. Убежденный такими доводами он, Догановский, последовал совету Долгорукова и через него стал нанимать служащих с залогами, которыми и думал совершить свои обороты. При этом Долгоруков брал с него много денег за комиссию и даже оставил у себя часть залога Загонова. Наняв в короткое время столько служащих, что им приходилось платить в месяц одного жалованья до 600 рублей, он запутался, залоги истратил, а предприятия своего осуществить не мог. Нанятых им в услужение лиц он не обманывал, а принимая от них залоги, сам увлекался общественною пользой. В потере своих залогов виноваты сами служащие, которые своею притязательностью и несвоевременным требованием о возврате денег запутали его, Догановского, дела, не дали ему возможности поправиться и вместе с Долгоруковым разорили его. Что же касается знака отличия военного ордена, полученного им, Догановским, за усмирение польского мятежа, то орден этот он продолжал бы носить и теперь, если б имел средства на покупку лент и самого знака. На означенный орден он имеет законное право, что, по его мнению, можно видеть из вышеупомянутого послужного его списка. Обвиняемый Всеволод Алексеевич Долгоруков, также не признавая себя виновным во взводимом на него преступлении, но не отрицая вышеприведенных касающихся его обстоятельств дела. объяснил, что лицам, нанимавшимся через его и Селиверстова контору в услужение к Огонь-Догановскому, он говорил о том, что их залоги будут нужны. Он говорил им также, что условие, составленное у него в конторе, имеет одинаковое значение с нотариальным, так как нотариус, свидетельствуя подпись, не гарантирует целости денег. О состоятельности Догановского он, Долгоруков, никаких сведений не имел, но верил в утверждение и осуществление его проекта. Из показаний обвиняемого Огонь-Дога нов с кого, свидетелей Ловейко, Загонова и других видно, что в 1872 — 1873 годах Долгоруков сам назывался и его все называли князем.

На суде Огонь-Догановский показал следующее: в 1864 году он, бывший военный офицер, вышел в отставку. В это время он сильно пристрастился к лошадям. Путешествуя по разным конным рынкам, он пришел к тому заключению, что на конных рынках происходит дневной грабеж, против которого бессильны и полиция, и прокуратура. Принимая близко к сердцу правильное, честное развитие всякой промышленности родной страны, он позаботился о том, чтобы "бедным людям доставить возможность покупки хороших лошадей". С этой целью он написал проект устава "Общества коннозаводства". Некоторые ветеринары помогли ему в составлении этого устава, и вот он принялся за дело. "Дело это я считал священным", — говорил на суде Огонь-Догановский. Его жена сочувствовала этому делу и согласилась дать мужу 6 тысяч рублей последних денег, каковые она имела; кроме того, они заложили серебро, и вот он начал устраивать конную торговлю "в миниатюре". Заложив серебро, получив деньги от жены, Догановский пришел к тому заключению, что этих денег все-таки недостаточно; он поговорил об этом с Долгоруковым, который посоветовал ему воспользоваться залогами служащих, которых по необходимости придется пригласить на службу при организации этого предприятия. "Таким образом я хотел сделать служащих пайщиками в деле моего коммерческого предприятия", — заметил Догановский. Долгоруков напечатал проект; Огонь-Догановский разослал его повсюду. Коннозаводчики выразили ему сочувствие, и вот он открыл две конторы, одну "центральную", другую "конную", и пригласил служащих. Но тут случилось совершенно непредвиденное обстоятельство: между прочими служащими был приглашен в центральную контору некто кассир Оттмар-Штейн; последний вооружил, взбунтовал всех служащих против Догановского, и эти служащие, не понимавшие выгоды своего положения в предпринятом деле, начали требовать у него залоги обратно. Куда девались залоги и почему он не уплатил их из 6 тысяч жениных денег, Догановский не объяснил на суде. Билет в 60 тысяч Догановский получил от Щукина, так как Щукин должен был ему 5 тысяч рублей; Щукин же заметил, что не он, а Догановский должен был ему 300 рублей еще со времени совместного служения в банке.

Глава XXIII

Нуждаясь в деньгах для устройства своих дел, Протопопов и Массари решились достать их под вексель Ивашкиной. Такой вексель Протопопов имел в виду дисконтировать в Туле свидетелю Махалину, и действительно впоследствии предлагал ему купить у него документ Ивашкиной. Для того, чтобы иметь в руках образец подписи и почерка Ивашкиной, Протопопов по соглашению с Массари привез к вей а ее имение, село Горелки Тульского уезда, вексель в 300 рублей, написанный Массари от своего имени на имя ее, Ивашкиной. На этом векселе Протопопов упросил Ивашкину поставить свой безоборотный банк, упросив ее при этом принять означенный вексель в уплату части суммы, должной ей Протопоповым. По исполнении Ивашкиной просьбы Протопопова он вексель с ее бланком отослал в Москву к Массари, а сам с г-жою Шпейер остался в имении Ивашкиной. Получив этот вексель, Массари написал новый вексель от своего имени на имя Ивашкиной в 3 тысячи рублей и на нем скопировал через стекло действительный бланк Ивашкиной на вышеупомянутом векселе в 300 рублей, причем безоборотный бланк ее сделал ответственным. Составленный таким образом вексель с подложным бланком Ивашкиной Массари после переписки о самом процессе его составления послал к Протопопову а Тульский уезд. Осенью 1873 года Протопопов с г-жою Шпейер приехал в Москву и, желая устроить согласно со своими видами, опеку над имением малолетних детей своих, живущих при Ивашкиной, просил Антонова согласиться быть вместе с ним опекуном этого имения. Заручившись согласием на это Антонова, Протопопов подал в Тульскую дворянскую опеку прошение о назначении его и Антонова опекунами вместо госпожи Ивашкиной, с которой, кроме того, он хотел начать тяжбу. Между тем Протопопов, сделавшись вместе с Антоновым опекуном (было впоследствии дворянскою опекою отказано), стал брать у него деньги, перебрал до 300 рублей и, кроме того, задолжал ему еще до 300 рублей, проживая вместе с г-жою Шпейер в содержимых им номерах. В обеспечение этого долга Протопопов с согласия Массари отдал Антонову вышеозначенный вексель в 3 тысячи рублей с бланком Ивашкиной, векселя от которой, по словам Протопопова и Массари, могли считаться чистыми деньгами. Под обеспечение того же векселя Протопопов занял у Калинина около 1 тысячи рублей. Затем как Протопопов, так и Массари стали уклоняться от Антонова и заботились о том, чтобы он не предъявлял векселя с бланком Ивашкиной к протесту. Не получив по этому векселю удовлетворения и заподозрив его достоинство, Антонов представил его следователю. В показаниях своих при следствии обвиняемые взвели оговоры в знании о подложности упомянутого векселя: Массари — на г-жу Шпейер и оба, т. е. Протопопов и Массари, — на Антонова, Калинина и Бакланова. Оговоры эти не подтверждаются, почему поименованные лица и не были привлечены к делу. Все это подтвердилось и на суде.

В апреле 1874 года Леонид Константинович Плеханов и Аркадий Николаевич Верещагин были освобождены из-под стражи под домашний арест и поселились на одной квартире, в доме Петровского, Басманной части. Проживая на этой квартире до июля того же года, т. е. до заключения своего в арестантские камеры при Басманной части, Верещагин и Плеханов вступили в близкие приятельские отношения с Александром Алексеевичем Протопоповым, Дмитрием Николаевичем Массари, Николаем Ипполит. Дмитриевым-Мамоновым, Александром Николаевичем Никитиным и постоянным комиссионером Протопопова Овсием Иудиновичем Мейеровичем. Лица эти, все состоящие под судом или следствием, образовали тесный кружок, соединенный, с одной стороны, постоянными совместными кутежами, а с другой — общим всем членам кружка недостатком денежных средств и стремлением добыть их посредством разных дел и предприятий. К составившемуся таким образом в квартире Верещагина и Плеханова кружку присоединялись по временам Николай Иванович Андреев, граф Владимир Михайлович Каменский и для исполнения разных поручений по дисконту векселей швейцар гостиницы "Россия" Михаил Иванович Грачев. В начале лета 1874 года Дмитриев-Мамонов и Протопопов, проживавшие до того времени в содержимой Александром Николаевичем Смирновым гостинице "Россия" и недовольные своим в ней положением, переехали к Верещагину и Плеханову. При этом переезде Мейерович, состоящий при Протопопове и Мамонове, захватил с собою находившееся у Мамонова свидетельство, выданное из полиции в удостоверение личности, и подписи несовершеннолетнего почетного гражданина Константина Григорьевича Каулина, с которым Мамонов с декабря 1873 года по февраль 1874 года имел денежные дела, доставая вместе с ним, Каулиным, и под его векселя деньги на кутежи. После того. как отец Каулина, узнав об отношениях его к Мамонову, удалил сына своего из Москвы, вышеозначенное свидетельство полиции на имя молодого Каулина осталось у Мамонова, Среди кружка лиц, собиравшихся в квартире Верещагина и Плеханова, свидетельство это и вообще сведения о Каулине и его делах подали мысль воспользоваться именем и кредитом Каулина для составления и дисконтирования векселей от его имени. Первое осуществление этой мысли выразилось в том, что Плеханов вместе с Мейеровичем отправился к нотариусу Порецкому с тем, чтобы при помощи упомянутого свидетельства выдать себя за Константина Каулина и написать от имени его векселя. Вследствие неудачи, постигшей это предприятие, между поименованными лицами возникло намерение составить как векселя от имени Каулина, так и нотариальное их засвидетельствование. Последнее решено было сделать от имени нотариуса Маджугинского. Для подделки его печати Мейеровичем был приглашен резчик Штейнрейх, который, однако, потребовал от Плеханова и Верещагина полицейского свидетельства на вырезку печати, почему она и не была ему заказана. Затем через того же Мейеровича печать нотариуса Маджугинского была заказана Верещагиным неизвестному резчику-еврею, который оказался не обнаруженным и не разысканным. Массари по поручению своих товарищей купил подушку, мастику и синюю краску для приложения печати. Никитин же, по удостоверению Верещагина, доставил нужную для написания векселей вексельную бумагу.

Кроме того, так как при совершении подлога необходимо было иметь в виду образец явки на векселях и подписи нотариуса Маджугинского, а также размеры употребляемой им печати, то Массари отправился к Маджугинскому и написал у него вексель в 100 рублей от своего имени на имя Дружинина, засвидетельствованный нотариальным порядком. Вексель этот был доставлен в квартиру Верещагина и Плеханова, и с него последний копировал подпись нотариуса Маджугинского. Подпись же Каулина была скопирована с вышеупомянутого свидетельства полиции на его имя. В составлении и предположенном сбыте векселей Каулина принимали живое участие, кроме Плеханова и Верещагина, Протопопов, Мамонов, Мейерович, Массари, Никитин, Андреев и Грачев. Сначала Плеханов составил два нотариальных векселя от имени Каулина на имя купца тверской второй гильдии Семена Васильевича Летникова с его бланком. Печать к векселям этим прикладывали Массари и Верещагин. Попытки сбыть эти векселя последовательно делали Мамонов и Протопопов, Плеханов и Мейерович, Верещагин и Грачев, но ни одна из этих попыток не удалась Так: 1) Мамонов и Протопопов старались продать означенные векселя через одного из служителей гостиницы "Россия"; 2) Плеханов, называвший себя кандидатом прав, вместе с Мейеровичем запродал один вексель в 4 тысячи рублей купеческому сыну Моисею Григорьевичу Горнштейну по 25 коп. за рубль, причем получил от Горнштейна вперед 13 рублей. Продажа эта расстроилась вследствие того, что Горнштейн высказал намерение о предложенном ему для покупки векселе справиться у нотариуса Маджугинского, после чего Плеханов вексель у него взял обратно. Того же Горнштейна Мейерович убеждал дать Каулину взаймы денег, для чего и принес ему представленное Горнштейном к следствию свидетельство о личности и подписи Каулина. 3) Грачев (швейцар гостиницы "Россия") обратился к купцу Николаю Пантелеевичу Папушу с предложением купить оба векселя на имя Летникова и привез к нему владельца векселей, в которой Папуш узнал Верещагина. Зная прежнюю его судимость, Папуш выразил сомнение в том, может ли он продавать векселя. Верещагин с Грачевым уехали, и продажа Папушу векселей не состоялась. 4) В начале Нижегородской ярмарки 1874 года в Нижнем Новгороде Протопопов при посредстве Мейеровича заложил две подложных векселя от имени Каулина на имя Летникова купеческому брату Хаиму Михелевичу Гуревичу за 60 рублей, но впоследствии, по получении денег за дисконт подложного векселя с бланком князя Голицына, Протопопов опять с Мейеровичем Каулинские векселя у Гуревича выкупил и уничтожил. После векселей на имя Летникова Плеханов в том же вышеописанном порядке и с согласия тех же вышепоименованных лиц составил подложный вексель от имени Константина Каулина на имя Дмитриева-Мамонова с бланком последнего в 4 тысячи рублей, писанный от 3 февраля 1874 года, с явкою у нотариуса Маджугинского. По удостоверению Плеханова, печать к этому векселю прикладывал Верещагин, но так как он был пьян, то печать вышла неясно. Мамонов во время составления векселя также был совершенно пьян, почему он и не мог сам поставить своего бланка, а таковой написал за него Плеханов. Означенный вексель Плеханов передал для дисконта Андрееву, который увез его с собою на дачу в село Богородское. Между тем Никитин, не дождавшись дисконта векселя, стал настойчиво требовать на свою долю И рублей, для чего неоднократно являлся к Андрееву, угрожая в случае отказа обнаружить обстоятельства составления векселя. Тогда Андреев, испуганный этими угрозами, подложный вексель на имя Мамонова представил приставу Басманной части, который препроводил его к судебному следователю. Фальшивая печать нотариуса Маджугинского, служившая для составления векселей, была передана в номера Казаринова, в доме Зимина, Мещанской части, 4 квартала, проживавшим там знакомым Протопопова и других участников преступления Рибасу и Решимову, которые спрятали ее в номере, занимаемом отставным штабс-капитаном Гуком (ныне осужденным за кражи), где печать эта провалилась в печь и была найдена следователем по указанию Протопопова. Кроме векселей от имени Каулина, Плеханов уже во время содержания своего в Басманной части при помощи там же содержавшегося Верещагина и в его присутствии написал по поручению Протопопова подложные копии: а) с доверенности, будто бы выданной Протопоповым присяжному поверенному Минину на ведение дела о наследстве, оставшемся после тестя Протопопова Ивашкина и б) с условия об отдаче Протопоповым Коншину будто бы принадлежащего ему винокуренного завода в Тульском уезде, каковой завод в действительности принадлежит детям Протопопова. На копиях этих Плехановым было написано засвидетельствование их у нотариуса Маджугинского, печать которого (уже вторая) была вырезана Рибасом взамен провалившейся в печь. Означенные документы были нужны Протопопову для обмана при займе денег, который, однако, не состоялся, и самые документы, оставшиеся без всякого употребления, были уничтожены. Массари, не отвергая этих обстоятельств в том, в чем они до него касаются, и признавая, что ему было известно о составлении в квартире Верещагина и Плеханова подложных векселей от шпени Каулина, вместе с тем не сознался в участии в этом преступлении, а также в сбыте векселей. Подушку, мастику и синюю краску он действительно покупал по просьбе товарищей. вексель в 100 рублей от его имени на имя Дружинина был написан им вовсе не с целью доставить Плеханову образец явки печати и подписи нотариуса Маджугинского, а вследствие того, что он рассчитывал под этот вексель заказать себе в кредит платье у портного Тихонова. Затем он случайно оставил упомянутый вексель в квартире Верещагина и Плеханова. Обвиняемый Никитин, также не сознаваясь во взводимом на него преступлении, объяснил, что, бывая часто без всякой особой цели у Верещагина и Плеханова и вообще вращаясь в их кружке, он знал и о составлении подложных векселей от имени Каулина. Между прочим, он, Никитин, был очевидцем того, как Плеханов подделывал на векселе подписи Каулина, Мамонова и нотариуса Маджугинского, печать которого приложил к векселю. Векселя этого или денег под него он, Никитин, от Андреева не требовал, а просто просил у него взаймы,

На суде Верещагин сознался в преступлении, показал, что он решился на преступление из нужды, не имея средств к существованию, и откровенно объяснил суду, как он заказывал печать, как Плеханов подделал подпись на векселе. Плеханов подтвердил слова Верещагина. Протопопов заложил два векселя в 2 тысячи и 4 тысячи свидетелю Гуревичу за 60 рублей.

Глава XXV

29 июня 1875 года вице-унтер-офицер Иван Харапугин представил в контору 2 квартала, Мещанской части, дворянина Александра Николаевича Никитина, который, не рассчитавшись с нанятым им извозчиком, крестьянином Ефимом Васильевым, произвел на улице шум и собрал около себя толпу народа. В конторе квартала помощник надзирателя Чумаковский, выслушав Никитина и Васильева, предложил последнему отвезти первого на его квартиру и там с ним, согласно его обещанию, рассчитаться. На это Никитин, обращаясь к Чумаковскому и говоря ему "ты", сказал, что будет жаловаться на него обер-полицмейстеру и сорвет с него эполеты, причем назвал Чумаковского "пустой головой". О таких поступках Никитина Чумаковским составлен был акт, который Никитин подписать отказался.

Глава XXVI

1) Летом 1874 года Протопопов проживал в Москве, весьма нуждаясь в средствах. В таком же стесненном положении находились около того же времени и познакомившиеся с Протопоповым бывший биржевой маклер Шилинг и отставной поручик Алексей Нилович Дружинин, лишившийся поддержки со стороны отца вследствие недобросовестной продажи дров по его поручению. При Протопопове постоянно состояли, кроме того, Матвей Лазаревич Левин и Овсий Иудинович Мейерович, первый — под видом управляющего или приказчика, а последний — в качестве слуги и комиссионера. Между всеми этими лицами неоднократно происходили совещания об устройстве какого-либо дела или исполнения предприятия с целью получить деньги. Еще до знакомства Протопопова с Шиллингом последний говорил Массари в присутствии Дружинина, что можно подделать вексель от имени князя Сергея Михайловича Голицына или с его бланком, так как он, Шиллинг, может достать у мещанина Хватова подлинную подпись Голицына. Не относясь серьезно к предположениям Шиллинга, Массари передал о них Протопопову, который тотчас же через Дружинина познакомился с Шиллингом. Им и Дружининым, по удостоверению Протопопова. была подана мысль о составлении и сбыте подложного векселя от имени Протопопова на имя князя Голицына с его бланком. План этого преступления составился между Протопоповым, Шиллингом, Дружининым и Левиным и сделался известен Мейеровичу. До приведения его s исполнение Протопопов отправился в Петербург за г-жой Шпейер, которую привез в Москву, сказав ей, что у него будут деньги и средства к жизни. Совещания о совершении преступления происходили в квартире Протопопова и г-жи Шпейер, в гостинице Толмачева, на Мясницкой. Для написания векселя и приложения к нему печати нотариуса Протопопов обратился к содержавшимся в это время при Серпуховской части арестантам Верещагину и Плеханову и, заручившись их согласием на преступление, взялся доставить им все нужные материалы. С этой целью Мейерович купил по поручению Протопопова грифельную доску, иголки и циркуль. Означенные предметы, а также герб Тульской губернии, вырезанный Левиным из нарочно для этого купленного гербовника, Мейерович доставил Верещагину, который при участии Плеханова заказал содержавшемуся в той же Серпуховской части арестанту Понасевичу (ныне уже двукратно осужденному за подлоги и подделку печатей) вырезать на грифельной доске печать тульского нотариуса Белобородова, а впоследствии, кроме того, и нужную Протопопову для другого документа печать тамбовского губернского предводителя дворянства. Сделав эти печати, Понасевич передал их Протопопову через Верещагина и Плеханова. Между тем Протопопов, посещавший Верещагина в части иногда вместе с госпожой Шпейер, передал через него Плеханову вексельную бумагу с текстом векселя и своею подписью, записку о явке у нотариуса Белобородова и подлинную подпись князя Голицына, Подпись эта имелась у Хватова на документах, сохранившихся у него от времени службы его у князя Голицына. Объяснив Хватову, для чего нужны эти подписи, и обещав ему долю в сумме, которую должно было доставить предположенное преступление, Шиллинг взял у него вышеозначенные документы и при посредстве Дружинина передал их Протопопову. Из документов этих Протопопов для копирования подписи князя Голицына отдал Плеханову через Верещагина письменное поручение князя на имя Хватова о розыске по делу о подделке кредитных билетов. Плеханов же в камере своей при Серпуховской части в присутствии Верещагина и под его диктовку написал на векселе явку у тульского нотариуса Белобородова с его подписью, а затем бланк князя Голицына и засвидетельствование этого бланка у того же нотариуса. Таким образом составленный вексель Верещагин отдал Протопопову, который уже у себя на квартире с помощью Левина приложил к явкам нотариуса на векселе печать, вырезанную Понасевичем. Печать эта впоследствии Левиным уничтожена, но к делу приложена другая такая же печать, найденная при обыске у арестанта Иванисова и сделанная тем же Понасевичем. Первые хлопоты о дисконте подложного векселя принял на себя Шиллинг. Он отправился к майору Арсению Ивановичу Дамичу и жене его Вере Ивановне, которой Протопопов был должен прежде, и сообщил им, что Протопопов желает дисконтировать имеющийся у него вексель с бланком князя Голицына к 10 тысяч рублей. При этом Шиллинг объяснил супругам Дамич, что князь Голицын, с которым Протопопов (будто бы сосед его по тульскому имению) познакомился на охоте, весьма ему, Протопопову, покровительствует, поставил на его векселе свой бланк и позволил ему тот вексель дисконтировать, обещав притом по уплате денег по векселю дать Протопопову взаймы еще 30 тысяч рублей. Убежденные уверениями Шиллинга и получив от торгового дома Волкова удостоверение а действительности векселя, переданного Протопоповым для справки, супруги Дамич согласились на дисконт, и Арсений Иванович Дамич 17 сентября заехал за Протопоповым для того, чтобы вместе с ним отправиться в контору Волкова для расчета.

Находившиеся в номере Протопопова г-жа Шпейер, Шиллинг, Дружинин, Левин и Мейерович остались ожидать его возвращения. Убежденные в действительности векселя Петр и Гавриил Волковы 17 сентября выдали за него Дамичу 9 тысяч рублей в присутствии Протопопова, который помогал Дамичу считать деньги. Данич же написал на векселе свой безоборотный бланк. Получив за дисконт векселя свою условленную часть до 500 рублей, Дамич заплатил Шиллингу 150 рублей за комиссию. Все остальные деньги получил Протопопов и, возвратившись в свой номер, показывал их всем находившимся участникам преступления и г-же Шпейер. Распределение прибыли между обвиняемыми представляется положительно и несомненно доказанным, но самые размеры доставшейся каждому доли с точностью, по данным предварительного следствия, установлены быть не могут ввиду значительных в этом отношении противоречий между показаниями обвиняемых. Тем не менее, приблизительно и с наибольшей вероятностью выясняются следующие цифры и данные: 1) Верещагину и Плеханову Протопопов отдал около 300 рублей, причем, однако, по словам Плеханова, он не получил ничего и считает себя обманутым как со стороны Протопопова, так и со стороны Верещагина; 2) Хватов получил от Шиллинга по мелочам 50 рублей и должен был получить еще 50 рублей, чего, однако, в действительности не последовало; 3) Левину Протопопов дал 100 рублей и затем до 400 рублей для покупки товара в Нижнем Новгороде, куда Левин и уехал; 4) Дружинин получил 300 рублей, а Шиллинг — 250 рублей; сверх того Дружинин, в это время не имевший ни самостоятельных средств к жизни, ни видимых и законных источников для их добывания, осенью того же 1874 года купил вместе с другим лицом имение в Бельском уезде Смоленской губернии, всего более 2 тысяч десятин земли. Покупать это имение Дружинин отправился вскоре после дисконта с бланком князя Голицына; 5) сам Протопопов тотчас же заплатил содержателю гостиницы "Россия" купцу Смирнову 200 рублей по векселю, выкупил подложные векселя от имени почетного гражданина Каулина, заложенные у Гуревича, 1 тысячу 500 рублей внес в задаток отставному поручику Алексею Сергеевичу Мельгунову, у которого за 7 тысяч рублей сторговал конный завод в Коломенском уезде. Покупку эту устраивал Шиллинг; он же и Хватов по поручению Протопопова ездили осматривать завод Мельгунова и принимать от него лошадей, но 27 сентября, в день, назначенный для приезда Протопопова из имения Мельгунова, скрылись. Кроме того, Протопопов с целью перекупить ореховый наплыв, купленный в Нижнем Новгороде Левиным и Массари у жителя города Шуши Наджарова, послал в Нижний Новгород комиссионера Аламханьянца вместе с г-жой Шпейер, которой он вручил для расчета с Левиным до 2 тысяч рублей. С 17 сентября, т. е. дня получения денег по векселю, и до 28 сентября, т, е. дня обнаружения подлога, Протопопов находился в обществе Шиллинга, Дружинина, Мейеровича, приехавших из Нижнего Новгорода, г-жи Шпейер, Левина, Аламханьянца, а также поручика Астафьева, графа Каменского и отчасти дворянина Никитина.

28 сентября Протопопов и г-жа Шпейер при возвращении своем домой в гостиницу Толмачева узнали от вышедшего к ним навстречу Левина, что в номере их находится г. Волков с полицией. что подлог обнаружен и их разыскивают. Тогда Протопопов и г-жа Шпейер скрылись и отдельно друг от друга пребывали в разных номерах и частных квартирах, стараясь принять меры к прекращению уже возбужденного дела. С 28 сентября по 2 октября г-жа Шпейер, скрываясь от розысков полиции и следователя, получила сведения о Протопопове и виделась с ним. 2 октября она явилась к следователю, была арестована при Тверской части, а 5 октября освобождена. Протопопов между тем уехал в имение г. Тулинова, в Дмитровском уезде, и там скрывался под именем Ртищева, причем о местонахождении его было известно госпоже Шпейер, которая вместе с Дружининым и другими лицами безуспешно старались продать квитанцию на заложенный в обществе "Двигатель" ореховый наплыв, купленный у Наджарова в Нижнем Новгороде. 30 октября Протопопов по приезде своем в Москву по Московско-Ярославской железной дороге на вокзале был арестован. Обвиняемые Протопопов, Шиллинг. Плеханов и Верещагин безусловно сознались в вышеозначенных преступлениях. Екатерина Никифоровна Шпейер, не признавая себя виновною во взводимом на нее преступлении, объяснила, что, после приезда ее из Петербурга вместе с Протопоповым последний сначала сказал ей, что получает хорошее частное место с большим жалованьем, затем, что он поступает в актеры и будет дебютировать в Нижнем Новгороде, и, наконец, сознавшись в том, что все это ложь, сказал г-же Шпейер, что майор Дамич согласился дисконтировать его вексель на большую сумму. Объяснив ей таким образом происхождение полученных им 8 тысяч 500 рублей. Протопопов дал ей 2 тысячи рублей и послал ее в Нижний Новгород вместе с Аламханьянцем для покупки товара через посредство Левина. Из этих денег она, Шпейер, 1 тысячу 800 рублей отдала Левину и получила от него три квитанции общества "Двигатель" на заложенный в нем ореховый наплыв, купленный у Наджарова. По возвращении своем в Москву из Нижнего, за несколько дней до обнаружения подлога, она, Шпейер, узнала от Протопопова о подложности векселя на имя князя Голицына и вообще об обстоятельствах преступления. Скрываясь от розысков, она сначала виделась с Протопоповым, а потом узнала о его местонахождении в Дмитровском уезде. На суде Протопопов заявил, что г-жа Шпейер не знала о том, что деньги добыты подсудимым путем подделки и сбыта фальшивого векселя от имени князя Голицына. Подпись и оборотный бланк были подделаны на бумаге за подписью князя Голицына, переданной Протопопову бывшим управляющим Голицына Хватовым, который был привлекаем к суду, но скрылся во время производства следствия. Подсудимый Понасевич отрицал свое участие в преступлении.

Протопопов составил подложный вексель от имени князя Голицына с намерением получить за него деньги для внесения за себя залога во время нахождения его под следствием.

2) 18 сентября 1874 года в Нижнем Новгороде житель города Шуши Михаил Никитич Наджаров получил через евреев-комиссионеров предложение продать Дмитрию Николаевичу Массари привезенный им, Наджаровым, в Нижний ореховый наплыв, всего около 5 тысяч пудов, на сумму около 7 тысяч рублей, заложенный в обществе "Двигатель" а сумме 3 тысячи 500 рублей. Вступив в переговоры с Наджаровым, Массари при посредстве Левина, которого выдавал за своего приказчика, стал торговать наплыв и для покупки его предложил уплатить Наджарову 500 рублей в задаток, а на остальную сумму выдать своих векселей. При этом Массари и Левин рассказывали Наджарову, что Массари богатый помещик Нижегородской губернии и, кроме того, имеет большое каменноугольное дело в Калужской губернии. На вопрос Наджарова, у кого можно будет дисконтировать векселя Массари, последний указал на контору купца Смирнова в Москве (содержателя гостиницы "Россия"), а также на Протопопова, которого вместе с Левиным назвал управляющим графа Бобринского и миллионером. Желая удостовериться в справедливости уверений Массари, Наджаров по его указаниям телеграфировал в Москву в контору Смирном с просьбой уведомить его, будут ли приняты в дисконт векселя Массари. По получении Смирновым этой телеграммы Протопопов, заранее предупрежденный Массари и Левиным, послал Наджарову телеграмму, написанную и подписанную им, Протопоповым, за Смирнова, о том, что векселя Массари будут дисконтированы, если по ним поручится Протопопов. Вследствие этого Наджаров послал телеграмму с вопросом о векселях Массари уже прямо Протопопову и от него получил по телеграфу согласие на дисконт означенных векселей с умеренным учетом, Тогда Наджаров решился продать Массари товар и, получив от него 64 рубля деньгами в виде задатка и на 3 тысячи 220 рублей векселей, передал ему три квитанции на заложенный в "Двигатель" ореховый наплыв. Затем Массари послал с Наджаровым в Москву мнимого приказчика своего Левина, как бы для помощи ему при дисконте векселей. В последнем Смирнов Наджарову отказал, а Протопопов под разными предлогами уклонялся и, наконец, по возбуждении дела о составлении подложного векселя с бланком князя Голицына совершенно скрылся. По объяснению Массари, упомянутые квитанции Наджарова были похищены у него Левиным и переданы за 1 тысячу 500 рублей приехавшей в Нижний Новгород вместе с Аламханьянцем Екатерине Шпейер, имевшей от Протопопова деньги и поручение перекупить ореховый наплыв, в покупке которого, однако, Протопопов, по объяснению Массари, участия не принимал. Квитанции эти были доставлены г-жою Шпейер в Москву, где она для уплати Волкову части денег за вексель с бланком князя Голицына и с целью тем способствовать прекращению дела старалась продать квитанции. Обвиняемые Массари и Протопопов, подтверждая вышеприведенные обстоятельства, сознались в обмане Наджарова, причем Массари объяснил, что, похищая обманным образом ореховый наплыв у Наджарова, он не только не хотел причинить ему имущественного ущерба, а напротив того, имел в виду, между прочим, его же, Наджарова, собственную пользу и выгоду, так как он, Массари, избавлял его от залежавшегося и не находившего покупателей товара, намеревался сделать с этим товаром выгодный оборот посредством продажи его в Париже по дорогой цене и затем хотел с избытком вознаградить Наджарова. На суде Массари показал, что отправил ореховый наплыв из Нижнего, но квитанции на отправление товара были у него украдены жившим с ним тогда евреем, так что он сам остался ни при чем и не мог заплатить деньги.

22 августа 1874 года через Нижегородскую контору Высочайше утвержденного Российского общества морского, речного, сухопутного страхования и транспортирования кладей отправлены были в Смоленск два места товара от имени Брещ на имя Ляпунова, причем на товар этот, названный готовым бельем, наложен был подтоварный платеж в 950 рублей. За неявкой получателя Ляпунова для принятия товара оба назначенные места были в Смоленске распакованы и вскрыты, причем в них оказались вместо товара в одном шесть, а в другом пять пустых запертых деревянных сундуков, вложенных один в другой и прибитых друг к другу нижними досками. 27 августа 1874 года через ту же контору были отправлены из Нижнего Новгорода в Петербург два места пушного товара от имени Братнера на имя Авдеева с подтоварным платежом от последнего в 830 рублей. По вскрытии этих двух мест в Петербурге в каждом из них вместо товара оказалось по пяти вложенных один в другой пустых сундуков, также доньями прибитых один к другому. 1сентября 1874 года через ту же контору были отправлены из Нижнего Новгорода в Петербург два места пушного товара от имени Протопопова на имя Беляева с подтоварным платежом от него за одно место 2 тысячи рублей, а за другое 350 рублей. По вскрытии же их в Петербурге в них вместо товара оказалось в одном шесть, а в другом пять пустых запертых деревянных сундуков, также прибитых один к другому. В принятии всех вышеозначенных мест Нижегородскою конторою общества выданы были отправителям квитанции, а также подтоварные рас-виски на гербовой бумаге, по которым общество обязалось выдать уведомления о принятии товара адресатами груза. Такого рода расписки имеют значение векселей, обращающихся по бланковым надписям и, как видно из имеющихся в деле сведений, охотно принимаются многими лицами в залог с учетом. При отправлении всех вышепоименованных мест уплата денег, следующих за пересылку и страхование, всего за пять мест в количестве 74 рубля 63 коп., била переведена на место сдачи товара и, следовательно, обществом не получена. При производстве предварительного следствия по делу в Протопопове, Массари, Левине и др., обвиняемых в разных преступлениях, обнаружилось, что трое названных лиц, а также поневежский мещанин Исидор Маркович Брещ, каждый в разных отношениях, принимали более или менее деятельное и непосредственное участие как в отправках упомянутых пустых сундуков вместо товара, так и в извлечении из этой отправки противозаконной выгоды. Из означенных подтоварных расписок; 1-я, на сумму 950 рублей, с бланками Брещ, была заложена Протопоповым купеческому сыну Султан-Шаху за 600 рублей; 2-я, на сумму 350 рублей, с бланком Протопопова, была передана коллежским регистратором Федором Евтроповичем Смирновым коллежскому асессору Антонову в счет долга его, Протопопова, в 600 рублей; 3-я, на сумму 2 тысячи рублей, с передаточною надписью Протопопова, была им заложена купцу Александру Николаевичу Смирнову за 280 рублей и по уплате им таковых осталась у Смирнова за долг ему Мамонова, обеспеченный поручительством Протопопова; 4-я, на сумму 830 рублей, с бланком Братнера, была передана в Нижнем Новгороде Дмитрием Массари астраханскому купцу Ивану Федорову в задаток при покупке у него 200 тысяч штук сельдей по 17 рублей 50 коп. за тысячу.

Из показаний Султан-Шаха, Антонова, Федора Смирнова, Алексея Ниловича Дружинина и Александра Николаевича Смирнова оказывается: 1) при залоге расписки в 600 рублей Султан-Шаху он предварительно справился о действительности ее в Нижегородской конторе Российского общества страхования и транспортирования кладей и, получив удовлетворительные сведения, решился выдать под нее деньги; кроме того, в благонадежности этой расписки уверяли его бывшие вместе с Протопоповым в Нижнем Новгороде Левин и Массари, из которых последний даже торговал у него означенную расписку за 750 рублей; 2) Протопопов и Массари через Дружинина, а Дружинин отчасти через Федора Смирнова устраивали помещение расписок в 350 и в 2 тысячи рублей; о благонадежности этих расписок Федор Смирнов и Дружинин справлялись и получили утвердительный ответ в Московской конторе общества, О расписке же в 2 тысячи рублей Александр Смирнов перед принятием ее в залог от Протопопова узнавал как в упомянутой конторе, так и у служившего прежде в том же обществе Левина, который сказал Смирнову, что Протопоповым был действительно отправлен товар из Нижнего Новгорода. Из имеющихся в деле документов и показаний астраханского купца Ивана Кононовича Федорова и служащих у него мещан Григория Яковлевича Безбородова и Авета Григорьевна Шамильянова видно, что Массари, покупая у них вместе с другим лицом сельди, заключив о покупке этой условие и дав в задаток вместо денег расписку Нижегородской конторы Общества страхования и транспортирования кладей, старался получить купленных им сельдей без уплаты денег, при одном вышеозначенном задатке, и если в этом не успел, то единственно потому, что служащие Федорова, заподозрив обман, не отпустили ему товара. Тогда Массари через своего поверенного предъявил у мирового судьи восьмого участка Нижнего Новгорода к Безбородову, на имя которого было заключено условие, иск об уплате 200 рублей назначенной по условию неустойки, а также о возвращении данной им в задаток расписки в 830 рублей.

В августе 1874 года Протопопов приехал в Нижний Новгород без всяких средств с целью получить под свои векселя какой-либо товар, который затем с выгодой перепродать. В Нижнем в это время находился и часто бывал у Протопопова Матвей Лазаревич Левин. Вскоре Протопопов получил письмо от г-жи Шпейер из Петербурга и уехал туда на деньги, данные ему Вышегородцевым, Через неделю Протопопов снова приехал в Нижний вместе с Массари, с которым и остановился в гостинице "Караван-Сарай". Здесь у них часто бывали Левин и Брещ. Протопопов и Массари чрезвычайно нуждались и ничего, кроме самого необходимого платья, не имели. При таких обстоятельствах Левин передал Протопопову переводную подтоварную расписку Нижегородской конторы Общества страхования и транспортирования кладей в 950 рублей, которую тот и заложил у Султан-Шаха. Добытые таким образом деньги были разделены между Протопоповым, Массари и Левиным. Затем Левин в номере двух первых заколачивал и приготовлял к отправке сундуки, которые он вместе с Массари и отвез в контору общества. В покупке сельдей у Безбородова и в заключении с ним условия вместе с Массари участвовал Левин, писавший и само условие. После того, как Протопопов дисконтировал вексель Каулина с бланком князя Голицына, к нему являлись евреи из Киева, между ними Слуцкий, Ганткин и Цетлин. Они только что вернулись из Нижнего с ярмарки, остановились в гостинице Смирнова "Россия" и, повидавшись с Протопоповым и Шиллингом, передали им несколько переводных подтоварных расписок Российского общества; расписки эти Протопопов и Шиллинг им возвратили. Еврей Цетлин (оставшийся неразысканным) в 1873 году отправил из Москвы в Витебск через Российское общество страхования и транспортирования кладей галантерейный товар на 2?4 рубля, вместо которого в коробке по ее распаковке оказались обрезки сукна, бумаги и рогожи. В июне 1875 года тот же Цетлин отправил из Петербурга в Нижний Новгород и Витебск ящики с товаром, всего на сумму 3 тысячи 775 рублей; по вскрытии этих ящиков в них оказалось: в Нижнем — 4 тысячи экземпляров брошюры "Воспоминание об императрице Екатерине II, по случаю открытия ей памятника", оцененные в 8 рублей 50 коп., а в Витебске — 765 экземпляров той же брошюры. Все приготовления к отправке пустых сундуков и их запаковка производились в номере Протопопова и Массари. При покупке последним сельдей у приказчика Федорова Безбородова деятельное участие принимал Левин, который выдавал себя за управляющего Массари. На данной Безбородову в задаток подтоварной расписке в 850 руб.. полученной на имя Бразнера, бланк его сделал Протопопов по просьбе Массари и Левина, почерк которых был известен продавцам сельдей, почему никто из них и не мог поставить этого подложного бланка. Мысль об отправке пустых сундуков вообще принадлежала Ганткину и Протопопову. Другие места с товаром, вместо которого оказались потом пустые сундуки, отправлял и получал расписки Массари без всякого участия с его, Левина, стороны

На суде подсудимые делали показания в смысле обвинения бежавшего и не разысканного Левина, на которого и слагали вину.

Глава XXVIII

В феврале 1875 года вследствие помещенной в "Ведомостях московской городской полиции" публикации о месте конторщицы с жалованьем по 100 рублей в месяц и с залогом в I тысячу 500 рублей саксонская подданная Клара Ивановна Гарниш явилась по указанному в публикации адресу в контору купчихи Максимовой на Петровке, в доме Самариной. Здесь г-жа Гарниш нашла Всеволода Алексеевича Долгорукова, который, отрекомендовавшись управляющим редакцией газеты "Русский листок", предложил ей должность кассира при означенной редакции с жалованием по 75 рублей в месяц, готовым столом и квартирой и с обязанностью внести залог в 1 тысячу 500 рублей. Находя эти условия весьма выгодными, г-жа Гарниш приняла их, но просила Долгорукова вместо взноса залога наличными деньгами или билетами удовольствоваться квитанцией Волжско-Камского банка, в котором хранились принадлежащие г-же Гарниш закладные листы Тульского земельного банка на сумму 1 тысяча 500 рублей. Долгоруков согласился, во в свою очередь обязал г-жу Гарниш взять из Волжско-Камского банка свидетельство о том, что за все время своей службы при редакции она не может получить обратно из банка свои закладные листы. Для устройства такого соглашения с банком Гарниш должна была отправиться туда 3 марта вместе с Долгоруковым, причем предварительно заехать в редакцию, помещавшуюся на Арбате, в доме Грачева. Во время переговоров о залоге Долгоруков потребовал, чтобы г-жа Гарниш для удержания за собою места кассира отдала ему в виде задатка хотя бы один из принадлежащих ей закладных листов Тульского земельного банка стоимостью в 100 рублей. Боясь упустить предложенное ей выгодное место, г-жа Гарниш исполнила требование Долгорукова и в принятии им закладного листа получила от него расписку, написанную на бланке заведующего редакцией "Русского листка" и подписанную им этим званием. 3 марта г-жа Гарниш узнала от настоящего ответственного редактора "Русского листка" Федорова, что сотрудник этой газеты Долгоруков заведующим редакцией не состоит и нанимал ее, Гарниш, без ведома и согласия редактора Федорова, который при этом сообщил Гарниш, что более 40 рублей в месяц жалованья он назначить ей не может. Не получив от Долгорукова отданного ему сторублевого закладного листа, убедившись, что он и других лиц нанимал в должности точно таким же способом, г-жа Гарниш, обвиняя Долгорукова в обмане, о поступке его заявила прокурору Московского окружного суда. Впоследствии оказалось, что принадлежащий г-же Гарниш сторублевый закладной лист Тульского земельного банка был заложен Долгоруковым в конторе торгового дома Волковых 25 февраля, т. е. в самый день внесения этого листа г-жою Гарниш. Тогда Долгоруков сказал ей, что он отдаст ей билет, если она сделает небольшую скидку. Г-жа Гарниш предпочла отправиться к судебному следователю и заявить ему о случившемся. В конце концов Долгоруков сам возвратил госпоже Гарниш ее билет. Долгорукова все служащие в конторе Максимовой, где он производил наем служащих, называли не принадлежащим ему званием князя. Федоров объяснил. что, не предоставляя никому своих прав на заведование редакцией, он лично не знал о существовании у Долгорукова бланков "заведующего редакцией". Долгоруков объяснил, что госпожу Гарниш он нанимал в конторщицы при редакции газеты "Русский листок" с согласия редактора этой газеты Федорова. Он действительно заведовал литературной частью газеты, почему и счел себя вправе наименовать себя заведующим редакцией. Дело с г-жою Гарниш разошлось только вследствие того, что он, Долгоруков, не согласился заранее с Федоровым относительно жалования, на которое нанял конторщицу. Что же касается газеты "Русский листок", то в результате г. Федоров, невзирая на условие с Долгоруковым, продал свою газету "Русский листок", не предупреждая ни одного из компаньонов. Таким образом, обманутым оказался скорее г. Долгоруков, чем г-жа Гарниш и г. Федоров в особенности.

Глава XXIX

Осенью 1873 года, после освобождения Дмитриева-Мамонова из-под стражи по делу о краже у Артемьева, он находился в Москве без пристанища и средств к существованию, а наступление холодов застало его почти без всякого платья. В таком положении ему и товарищу его Семенцову рекомендовали гостиницу "Россия" и содержателя Смирнова как человека, у которого можно найти содержание и все удобства жизни под условием исполнения по его указаниям и для его выгоды разных противозаконных дел. Вследствие этого Мамонов и Семенцов явились к Смирнову, поселились у него в гостинице "Россия" и прожили в ней до лета. Семенцов скоро уехал, а Мамонов остался вместе с другими личностями, занимавшимися темными проделками (евреем Касселем, игроком Зародецким). Смирнов, очень обрадовавшийся приходу Мамонова, когда узнал его фамилию, стал делать ему разные преступные предложения, например: предложил составить подложный вексель от имени Волкова и продать его в другом городе, обмануть купца Абрикосова, добывать деньги обыгрыванием в карты и т. д. Для того, чтобы придать Мамонову более приличный вид и поддерживать устроенную вокруг него обстановку богатого человека, помещика и заводчика, Смирнов заказал для него у Глухова платье, давал ему своих лошадей и поместил его в одном из лучших своих номеров, Постоянно угрожая Мамонову прогнать его от себя, Смирнов заставил его подчиняться всем его распоряжениям, брал с него векселя на большую сумму, кроме того, взял у него доверенность на управление всеми его делами и на самом деле не существующими имениями. При этом Смирнов рассчитывал получить затраченные им на Мамонова деньги по выигрыше родственниками Мамонова начатого ими процесса с Фонвизиным и князем Голицыным. Постоянно побуждаемый Смирновым на разные преступления, Мамонов вскоре познакомился с Мейеровичем, Левиным и Гейне и принял участие в устройстве ими и Смирновым ложной конторы от его имени. Контора эта имела целью забирать товар под векселя Мамонова. Между участниками устройства конторы были заранее распределены роли и обязанности, а также доли прибыли, следовавшей каждому. В течение этого времени Мамонов переменил несколько номеров, большею частью занимал номер 4, один из самых лучших и дорогих, отдававшийся обыкновенно за 3 — 4 рубля в сутки, Мамонов назывался графом. К нему ходило много разных лиц, в том числе и особенно часто Левин и Мейерович; последний даже некоторое время жил вместе с Мамоновым и был, по выражению некоторых свидетелей, его компаньоном. В одной из комнат номера 4 стоял стол, покрытый зеленой салфеткой или сукном и заваленный бумагами. Мамонов хозяину Смирнову денег за номер и свое содержание не платил, но тот тем не менее и против своего обыкновения держал его в своей гостинице, причем сначала ни в чем ему не отказывал, а затем стал его стеснять. Мамонов пользовался даже лошадьми и экипажами Смирнова и, между прочим, его пледом, который заложил. Бессрочно отпускной рядовой Моисей Евсеевич Глухов показал, что в ноябре 1873 года Мейерович просил его сшить платье в кредит для приезжего, остановившегося в гостинице "Россия", г. Мамонова, за которого, по словам Мейеровича, поручится содержатель гостиницы Смирнов. Глухов согласился и сделал для Мамонова на 215 рублей разного платья; при этом Смирнов говорил ему, что Мамонов — граф, очень богат и лишь временно не имеет денег. По указанию Смирнова Мамонов выдал Глухову два векселя на 200 рублей, а Смирнов поставил на них свой поручительный бланк. По векселям этим Глухов ни с Мамонова, ни с Смирнова денег не получил. Мамонов занимал в гостинице лучший номер, и ему отпускали все, что бы он ни потребовал, так что Глухов поверил и титулу и богатству Мамонова. При допросе Смирнова он показал, что у него было всего два векселя от Мамонова: один в 1 тысячу рублей за поручительством Протопопова, а другой в 200 рублей; первый из этих векселей он, Смирнов, передал нотариусу для протеста, а последний Мамонов сам выменял у него на вексель Логинова в 200 рублей. Между тем по обыску у Смирнова найдены были два векселя на 400 рублей каждый и один в 1 тысячу 700 рублей, выданные Мамоновым на имя Смирнова, и, кроме того, в конторе нотариуса Юрьева оказался еще такой же вексель Мамонова в 2 тысячи рублей, так что обнаружилась выдача векселей Мамоновым Смирнову на сумму 6 тысяч 500 рублей.

Комиссионер Жан Гейне обратился к г. Барбею. заведующему конторой Э. Ф. Ло. занимающейся продажей паровых и сельскохозяйственных машин, с заявлением, что он, Гейне, приглашен в качестве главного механика для устройства мукомольных поставок в имение иэвестнейшего богача графа Дмитриева-Мамовова, почему и предложил ему за известное вознаграждение устроить покупку графом машин из конторы Ло. Получив согласие Барбея, Гейне сообщил ему, что вечером в тот же день ожидают приезда графа Мамонова, который остановился в гостинице Дюссо. На другой день в отсутствие Барбея к нему была прислана визитная карточка графа Дмитриева-Мамовова с графским гербом и, кроме того, подписанное графом пригласительное письмо с просьбой пожаловать в гостиницу "Россия" для переговоров по делу о заказе машин. Прибыв в назначенное время в эту гостиницу, Барбей был встречен Жаном Гейне, который просил его войти в контору графа Дмитриева-Мамонова. Названное так помещение состояло из двух комнат, в первой не было ничего, кроме стола и двух стульев, а во второй находились два письменных стола, на стене этажерка с книгами, письмами и бумагами, а по стенам были развешаны фотографические снимки с сельскохозяйственных машин. За одним из столов сидела за бумагами неизвестная Барбею личность. От Гейне Барбей узнал, что самого графа Мамонова в конторе нет, а что ему, Барбею, нужно будет переговорить о заказе машин с главным управляющим графа г. Левиным; последний действительно вскоре явился и объяснил Барбею, что, просмотрев его каталоги и прейскуранты, он уже составил смету нужных машин и ждет только утверждения ее графом. Вслед за этим по просьбе Гейне и Левина Барбей и хозяин конторы г. Ло составили свою смету указанным им машинам и передали ее Гейне и Левину, которые, сказав, что у них в этот день будет заседание и окончатся все переговоры с графом Мамоновым о покупке машин, обещали прийти уже с задатком и просьбой об исполнении заказа. С тех пор ни Гейне, ни Левин в контору Ло не являлись и Барбей ничего не слыхал ни о них, ни о графе Дмитриеве-Мамонове. Из показаний близких знакомых Мамонова, Александра Алексеевича Протопопова, Дмитрия Николаевича Массари и Леонида Константиновича Плеханова оказывается, что в гостинице "Россия" устроилось и действовало противозаконное общество на следующих основаниях: Мамонов, вовсе не имевший денег и нуждавшийся в самом необходимом, был помещен Смирновым в один из лучших и дорогих номеров, которому дан был внешний вид конторы, в коем стояли письменные столы с разными письмами, счетами и бумагами, на стенах висели разные планы и чертежи, везде были расположены образцы бланков, вожжей, машинных ремней, водочных и винных этикеток и т. п. Помещение это представляло собою контору Дмитриева-Мамонова, который назывался графом и выдавал себя за богатого помещика и заводчика с юга России. Между товарищами Мамонова были распределены роли: Левин назывался управляющим его конторой и, сидя за столом, принимал посетителей и лиц, являвшихся с предложением товаров и заказов; Гейне выдавал себя за техника и механика графа, а Мейерович отчасти был винокуром, отчасти управляющим делами мнимого графа Мамонова, при котором он состоял в особенности для привлечения в контору его евреев. Мамонов считался живущим не в гостинице "Россия", а только ежедневно приезжающим в помещавшуюся там свою контору. О богатстве, имениях и обширных предприятиях Мамонова старательно распространялись слухи. Вся эта ложная обстановка имела единственною целью добывание денег посредством разных обманов, получение в кредит товара, сделанных заказов и т. д. Точно так же комиссионер Петербергской конторы Гольберга Жан Гейне явился к Логинову, состоявшему управляющим типо-литографией Борисова и Папина, с предложением принять большой заказ литографических винных этикеток для графа Дмитриева-Мамонова, контора которого находится на Маросейке в гостинице "Россия", содержимой Смирновым. При этом Гейне сообщил Логинову, что для получения означенного заказа ему нужно будет дать приличный куртаж управляющему графа Левину. Отправившись 25 марта 1874 года в указанный ему номер 4 гостиницы "Россия", Логинов застал там литографа Фалька, также явившегося для получения заказа. В номере 4 Логинов нашел обстановку настоящей конторы; в передней комнате на столе лежали груды разной корреспонденции и были разложены многочисленные образцы винных этикеток. Из образцов этих Левин, выдававший себя за управляющего, выбрал некоторые и предложил потом Логинову взять заказ на сумму 3 — 4 тысячи рублей. Переговоря с Фальком, Логинов решил взять этот заказ вместе с ним, причем каждый из них уплатил Левину по 100 рублей куртажу. Условие же должно было быть заключено на имя одного Логинова, так как, по словам Левина, граф Мамонов соглашался отдать заказ только в одни руки.

Назначив заключение условия на следующий день, Левин, а затем и Гейне стали рассказывать Логинову о богатстве Мамонова, об устраиваемом им водочном заводе и т. д. 26 марта Логинов явился к Мамонову и вместе с ним подписал условие, по которому срок исполнения заказа назначался 6-месячный с неустойкой в 1 тысячу рублей в случае неисполнения; задатку же, по условию, при самом его написании Логинов должен был получить 1 тысячу рублей. Подписав условие, Мамонов вдруг как бы вспомнил, что ему где-то нужно быть по важному делу, почему и просил Логинова явиться за задатком на следующий день. Несколько удивленный поведением Мамонова, Логиков за сведениями о нем обратился к содержателю гостиницы "Россия" Смирнову, который уверил его в богатстве Мамонова и в возможности иметь с ним дело без всякого опасения. Затем Гейне стал убеждать Логинова в том, что он поступил весьма опрометчиво, отдав Фальку половину выгодного заказа, так как тот, не будучи связан условием, может задержать работу и тем довести его, Логинова, до платежа неустойки. При этом Гейне советовал Логинову дать Фальку отступного и согласился за вознаграждение быть между ними посредником. Убежденный доводами Гейне, Логинов при посредстве его и Левина сошелся с Фальком на 300 рублях отступного и, кроме того, обещал дать Гейне за хлопоты 175 рублей. Не имея наличных денег, Логинов согласился уплату той и другой суммы обеспечить векселями. Во время писания этих векселей на бумаге, купленной Гейне, находившемуся при этом Левину подали письмо, прочитав которое, он сказал, что его немедленно требует к себе Мамонов, извещая при этом, что опять не имеет времени заняться в тот день с Логиновым. Для того, чтобы поскорее освободить Левина, Гейне просил Логинова написать только сумму векселей и свою подпись на каждом, оставляя пробел для вписания впоследствии текста. Векселя эти Гейне обещал возвратить Логинову тотчас же по получении им от Мамонова задатка. По приглашению Левина Логинов на следующее затем утро явился к Мамонову за задатком, но опять не застал его в конторе, а нашел там одного только Левина, который взял у него условие и быстро изорвал его в клочки, сказав, что оно не полно и его нужно переписать, так как в нем не означено количества заказываемых этикеток. Возмущенный таким поступком Левина, Логинов потребовал у него другой экземпляр условия, оставшийся у Мамонова, на что Левин сказал, что экземпляр этот у Мамонова, а сам Мамонов находится у своей тетки княгини или графини (Логинов хорошо не помнит) Барановой, обещал съездить туда и привезти условие. После этого заявления он действительно тотчас же уехал. Заподозрив обман, Логинов опять обратился за советом к Смирнову, который уверил его, что поступок Левина вовсе не обман, а лишь проделка его для того, чтобы устранить Логинова от заказа, так как ему, Левину, в другой литографии, вероятно, дают больше вознаграждения. Вместе с тем Смирнов обещал тотчас же сообщить обо всем случившемся Мамонову, который, по словам Смирнова, по своему богатству и солидному положению в обществе не допустит Логинова до убытков и оставит за ним работу. Уверение Смирнова о богатстве и благородстве Мамонова подтвердил и Мейерович, которого Логинов встретил в коридоре гостиницы. Затем Логинов узнал от Гейне, что тот будто бы должен был подписанные им, Логиновым, вексельные бланки отдать Левину и Фальку. От Фалька же Логинов узнал, что оба они обмануты и что Фальк никаких бланков или векселей не получал. Вслед за тем Логинов получил по почте письмо, в котором Левин уведомлял его, что Мамонов передумал отдавать ему заказ. 6 апреля 1874 года к Логинову явился Мейерович с заявлением, что он купил у Левина три его, Логинова, векселя на 300 рублей и в свою очередь перепродал их Смирнову. Последнему Логинов тотчас же сообщил, что упомянутые векселя, сделанные из бланков, оставленных им у Гейне, взяты у него, Логинова, посредством обмана, но Смирнов согласился только уступить ему 100 рублей, а из остальных 200 рублей отсрочить уплату 50 рублей. Вследствие этого Логинов должен был написать новый вексель в 200 рублей уже прямо на имя Смирнова, который и взыскал с него эти деньги. Другие же векселя на сумму 165 рублей Гейне возвратил Логинову без уплаты с его стороны.

На сделку со Смирновым Логинов согласился и о совершенном над ним обмане до апреля 1875 года установленной жалобы не принес ввиду того, что, с одной стороны, не решался сделать бездоказательное заявление, а с другой — боялся угроз Мейеровича возбудить дело о нарушении им, Логиновым, пределов доверенности, выданной ему Борисовым и Папиным. По доверенности же этой он права кредитоваться не имел.

Таким способом был обманут Логинов и сделана попытка обмануть контору Ло. Для большего убеждения лиц, вступивших в переговоры и сделки с мнимою конторой графа Мамонова, в совершенной благонадежности его дел и предложений Левиным был, между прочим, составлен, подписан и положен на виду подложный счет на имя графа от конторы Фрума и Ко. Устройству такой конторы Мамонова и ее деятельности способствовал Смирнов, к которому должна была поступить часть выручаемой прибыли и который вследствие этого и содержал Мамонова. У последнего иногда находились для виду и конторские книги Смирнова, который давал ему своих лошадей, заказывал платье и поддерживал сведения о его титуле, богатстве и делах. В свою очередь, Смирнов брал с Мамонова векселя на большую сумму и разными стеснениями и угрозами лишить его удобств и всего необходимого, даже выгнать из гостиницы, держал его в руках, распоряжаясь его действиями. Между Смирновым, Мамоновым и его товарищами происходили частые совещания. Мамонова все в гостинице называли графом, и лиц, спрашивавших его по делам, проводили прямо к нему в контору. Для ее обстановки Мамонов, между прочим, брал у Массари план и бумаги по каменноугольному производству. Кроме Логинова, компания никого не успела обмануть посредством конторы, так как продавцы и покупщики являлись, образцы доставляли во множестве, но самого товара не отпускали; Логинов же поддался на обман. Взятые у него векселя через Мейеровича перешли к Смирнову, который получил по ним деньги и обманул других соучастников. В конторе находились, между прочим, и подложные бланки от Фрума и Ко. Обвиняемый Матвей Лазаревич Левин, также сознаваясь в вышеозначенных преступлениях, подробно описывая как составление шайки для мошенничества в гостинице "Россия", так и обстоятельства обмана Логинова, между прочим, показал, что первую мысль об устройстве и деятельности конторы от имени Мамонова подал Смирнов, который и доставил для них все главнейшие приспособления, как-то: удобный номер, мебель, письменные принадлежности, конторские книги и прочее, Смирнов же распространял и поддерживал сведения о Мамонове как о графе, богатом помещике Бахмутского уезда, о строящемся у него огромном заводе и т. д. В конторе Мамонова Левин был конторщиком, Гейне механиком. а Мейерович винокуром. Вся добытая прибыль должна была поступить к Смирнову, и он уже должен был предоставить каждому члену компании то, что ему следовало по заслугам. Посредством конторы сделаны были неудачные попытки обмануть Ло и Фрума. От Логинова Левин действительно получил 100 рублей, векселя же его достались Смирнову. Последний еще до взятия у Логинова векселей уверял его в богатстве Мамонова; Смирнов заставлял Мамонова делать все, что ему было угодно, и обращался с ним строго. Так, когда однажды Мамонов заложил пальто, данное ему Смирновым, и вернулся домой пьяный, то Смирнов два дня не давал ему есть. Содержа Мамонова на свой счет, Смирнов старался придать его обстановке и конторе возможно больше блеску. С Мамонова же он брал векселя. Вообще, показание обвиняемого Левина, представляя собою полное собственное его сознание, заключает в себе обстоятельный оговор Мамонова, Смирнова, Гейне и Мейеровича.

Аркадий Николаевич Верещагин, нуждаясь в деньгах, в 1870 году выдал Султан-Шаху за несколько десятков рублей, от него полученных, два векселя на 1 тысячу 500 рублей. Потеряв надежду получить по ним уплату, Султан-Шах предложил ему составить подложный вексель в 500 рублей от имени Рахманинова, известного Султан-Шаху своею состоятельностью, с тем, что по этому векселю Султан-Шах будет требовать платежа от матери Верещагина, пугая ее уголовным преследованием сына. Согласившись на предложение Султан-Шаха, Верещагин составил в его квартире и передал ему вышеозначенный вексель от имени Рахманинова. После отказа матери Верещагина платать по подложному векселю он остался у Султан-Шаха и служил ему средством для требования с Верещагина денег, пока, наконец, последний не выкупил его у Султан-Шаха за 200 рублей, данных ему приставом Берновым для обнаружения преступления. Сознание Верещагина подтверждается сличением через экспертов его почерка с почерком руки, писавшей вексель от имени Рахманинова. Обвиняемый Сергей Павлович Султан-Шах, не отрицая получения им от Верещагина упомянутого векселя и затем продажи его тому же Верещагину, показал, что о подложности этого векселя он хотя стороною и слышал, но достоверных сведений не имел. Объяснение это опровергается показаниями свидетелей Дмитрия Николаевича Массари и Алексея Аркадьевича Рахманинова, удостоверивших: первый, что в апреле 1874 года незадолго до покупки векселя Верещагиным, Султан-Шах говорил ему о желании своем посредством находящегося у него подложного векселя от имени Рахманинова получить с Верещагина деньги, а второй — что еще осенью 1870 года он слышал от Султан-Шаха о находящемся у него подложном векселе в 500 рублей от его, Рахманинова, имени на имя Верещагина.

Вечером 16 марта гробовщиком Морозовым, торгующим на Смоленском рынке, по заказу неизвестных Морозову лиц, подъехавших к его лавке в карете, доставлены были во двор дома Соколова гроб, погребальные дроги, фонари и факельщики; туда же прибыло и восемь человек певчих из хора Дюпюи; гроб внесен был в квартиру Шпейера, где тогда находился дворянин Николай Калустов; этот последний лег в гроб и в оном заснул. Вскоре приехали туда же хозяин квартиры Шпейер, дворянин Петр Калустов и сын коллежского секретаря Иван Брюхатов и привезли с собою восковые свечи; немного спустя к их компании присоединился и приехавший к Шпейеру ефремовский мещанин Соболев-Иванов. Николая Калустова разбудили, гроб был поставлен на лавку и в него лег Брюхатов; остальные стали с зажженными восковыми свечами около гроба, к которому также были прилеплены свечи, и певчие, по их приказанию, пропели у гроба "со духи праведни" и "вечную память". Затем Брюхатов вместе с гробом свалился с лавки, после чего гроб отдан был обратно гробовщику, который его и увез домой. После этого Шпейер, Калустовы, Брюхатов и Соболев сели в карету и отправились, имея с собою в карете зажженные погребальные фонари, в гостиницу "Яр", за Тверскую заставу; певчие же и факельщики, также с зажженными фонарями, посажены были на похоронные дроги и ехали от квартиры Шпейера до гостиницы "Яр" впереди кареты, причем пели песни. Будучи привлечены к настоящему делу в качестве обвиняемых Шпейер, Брюхатов, Николай и Петр Калустовы и Соболев-Иванов, не признавая себя виновными в кощунстве, признали, однако, действительность почти всех приведенных выше обстоятельств. Так, Брюха-тов показал, что он ложился в гроб, к которому прилеплены были свечи, что его товарищи стояли с зажженными свечами вокруг этого гроба и что его в этом гробу вынесли затем в переднюю, где он и встал из гроба. Тот же Брюхатов и Петр Калустов, подтвердивший его объяснение, показали, что в то время, когда они вместе с остальными и с певчими на дрогах впереди ехали к "Яру", то у них в карете были зажженные погребальные фонари. Обвиняемые Николай Калустов и Соболев, также признавая в общих чертах действительность всего происходившего в квартире Шпейера, отозвались запамятованием подробностей, ссылаясь на состояние опьянения, в котором они тогда находились. В одном только обстоятельстве показания обвиняемых представляются согласными между собою: основываясь в непризнании себя виновными в кощунстве, на том, что они не придавали проделке своей значения насмешки над церковным обрядом, все обвиняемые показали, что они не помнят, чтобы певчие у гроба, в котором лежал Брюхатов, пели похоронные молитвы; Шпейер, которому, по словам Петра Калустова, принадлежала мысль устроить похороны, который пьян в то время не был и в квартире которого все это происходило, объяснил, что всей проделке он придавал значение лишь простой шалости, так как ему не могло и представиться, чтобы погребальные дроги и гроб могли служить средствами к учинению кощунства и доказательствами этого последнего.

Глава XXXI

В обстоятельствах, обнаруженных следствием по настоящему делу, усматриваются признаки составления некоторыми из обвиняемых злонамеренных шаек для подлогов, мошенничеств и краж. В составе таких шаек оказываются совершенными некоторые из вышеозначенных преступлений. Самое же составление противозаконных сообществ относится к трем периодам времени. Сообразно этим периодам, по личностям участников и совершенным преступлениям сообщества распадаются на три части, из которых деятельность последующих составляет как бы продолжение деятельности предыдущих: 1) Шпейер, Давидовский, Протопопов, Массари, а затем Дмитриев-Мамонов и Николай Калустов находились, как видно из дела и имеющейся при нем переписки, между собою в самых тесных и близких отношениях, принадлежа к одному и тому же кружку, имея общие знакомства и дела, отличаясь общим стремлением к роскоши, большим издержкам и богатой обстановке, а также и общим недостатком определенных материальных средств. Соединенные между собою добыванием денег совокупными усилиями и действуя для этого в качестве комиссионеров по разным денежным сделкам, они, за исключением Мамонова и Калустова, в 1871 году имели в меблированных комнатах, в доме Любимова, на Тверской, определенный и более или менее постоянный притон или сборное место для совещаний и переговоров. По обыску, произведенному у Шпейера в ноябре 1871 года, у него найдены были карты, явно приготовленные для мошеннической игры; 2) между арестантами Верещагиным, Плехановым. Голумбиевским, Неофитовым, Щукиным и другими следствием обнаружена близкая связь их; 3) все перечисленные преступления оказываются имеющими между собою несомненную и тесную связь. Состоявшие уже под следствием за прежние преступления Верещагин, Плеханов, Протопопов, Массари, Дмитриев-Мамонов и вновь присоединившийся к ним Мейерович составляли кружок, связанный между собою привычками к праздной и безбедной жизни, совершенным неимением средств к существованию и отсутствием стремления добывать их трудом. Среди этого кружка в квартире Верещагина и Плеханова первоначально возникли и выработались планы разных преступлений, в исполнении которых принимал посильное участие каждый из поименованных лиц. Сношения между ними по поводу совершения преступлений не прекратились и с заключением Плеханова и Верещагина под стражу. Имея с ним частые свидания, Протопопов доставлял им материалы и сведения для составления подложных документов, а от них получал уже готовые орудия преступления. Таким образом возникла деятельность обвиняемых, в которой одно преступление следовало за другим, одно вытекало из другого и им дополнялось, доставляя обвиняемым средства к жизни и деньги на разные предприятия и обороты.

На суде Протопопов и Дмитриев-Мамонов при разборе дела по обвинению их в подлоге векселя от имени Серебрякова изменили свои показания, данные ими по этому делу на предварительном следствии. На вопрос товарища прокурора, почему они изменяют свои показания, объяснили это: Протопопов тем, что следователь вынуждал их к такого рода показанию, обещая льготы в виде освобождения из одиночного заключения; Дмитриев-Мамонов говорил, что он шесть лет находился под следствием, что, наконец, ему это надоело и он дал о подлоге векселя вынужденные показания.

По поводу подделки векселей от имени Каулина Дмитриев-Мамонов на суде рассказал, что он должен скоро выиграть процесс в 12 миллионов, из которых миллион охотно отдаст Каулину. "Мой отец имеет процесс с Фонвизиным и Голицыным по спорному наследству, ценность которого простирается свыше 12 миллионов рублей, и я как наследник отца мог говорить Каулину об этом процессе. Если бы я его уже выиграл, то не сидел бы на скамье подсудимых", — сказал он.

Во время судебного следствия подсудимый Либерман заявил, что он находится в полном недоумении относительно того, почему он попал в подсудимые по настоящему делу. Он является лишь жертвой дурного знакомства. Защитник его представил два аттестата, из которых видно, что почетный гражданин Либерман служил в должности заведующего конторой и кассой на каменно-угольных копях в Туле и на Карпинском сахарном заводе в Киеве и как на одном, так и на другом месте вел себя безукоризненно честно.

Обвиняемый Андреев первоначально не был разыскан, и потому по отношению к нему (а также к Грачеву) обвинительный акт был составлен впоследствии розыска. Из обнаружившихся на следствии данных интересно прошлое подсудимого Андреева. Из показаний имеющихся в деле свидетелей видно, что он прежде служил в военной службе, затем занимал должность Ефремовского (Тульской губернии) городничего, по делам в этой должности находился под судом и приговорен к трехмесячному аресту на гауптвахте при Московском тюремном замке. Затем в течение долгого времени Андреев не имел ни постоянного местожительства, ни постоянных занятий. Между прочим, он под именем Аверина содержал а разных городах театр, а во время своего пребывания в Москве в 1874 году содержал танцевальное заведение и давал уроки танцев. В начале 70-х годов он производил открытый сбор подаяния на свою дочь, не имея на то разрешения от администрации. Около того же времени он подвергался неоднократному уголовному преследованию по разным делам, между прочим, за имение при себе должностных печатей. Скрываясь от преследования, он разыскивался полицией в городах: С.-Петербурге, Москве, Туле, Выборге, а также через публикацию в "Ведомостях". Свое уклонение от следствия в 1874 году и следующее затем не известное судебной власти пребывание в разных городах Андреев объяснил хлопотами по иску о полумиллионном наследстве, которое он будто бы должен получить. Кроме этих сведений в деле имеется прошение Андреева, писанное его рукой, адресованное на имя прокурора С.-Петербургского окружного суда и найденное при Андрееве во время первоначального задержания его в Петербурге по обвинению его в мошенничестве. В прошении этом, помеченном февралем 1872 года, Андреев пишет: "Задавши себе задачу открыть и испробовать при новом судопроизводстве, где и какие лазеи остались, которые могут пропустить в себя мошеннические проделки не замеченными ни администрацией, ни прокурорским надзором, я с наслаждением, как артист, как второй экземпляр Чичикова в продолжение уже двух лет лазаю по этим незамеченным норам. В настоящее время, утомясь делать все эти исследования и почувствовав какое-то омерзение к тому пути, на котором я успел в продолжение двух лет совершить 65 преступлений, я всепокорнейше прошу позволить мне отдохнуть в настоящее время, тем более, что сильная изнурительная головная боль тянет меня невидимою силою к постели и тюрьме. Потеряв непредвиденно семью свою, я более уже нигде не смею искать себе второй семьи, как в тюремных товарищах, а покойной подушки нигде, как подушки на тюремной койке. В детстве отрадою моею были стены кадетского корпуса, пускай же под старость убаюкивают меня стены тюремного замка".

В заключении Андреев обещает открыть все совершенные им 65 преступлений. Опрошенный следователем по поводу этого прошения, Андреев объяснил, что заявление о совершении им 65 преступлений сделано им под влиянием потрясающей домашней драмы с единственною целью быть арестованным и показать тем жене своей, до чего ему тяжело жить без семьи.

Подсудимый Верещагин по поводу привлечения в качестве обвиняемого к этому делу Султан-Шаха объяснил на суде, что он оговорил Султан-Шаха в угоду судебному следователю, который обещал ему сделать всякое послабление за это. Перед заключением следствия по делу о подделке банковых билетов Верещагин воспользовался предоставленным ему правом объяснения и сказал: "Господа присяжные заседатели! Вы из допроса свидетелей могли убедиться в том, что тюрьма — такого рода учреждение, в котором воля заключенных всего менее свободна: око начальства может всякую минуту проникать не только в каждое из помещений тюремного здания, но чуть ли не в помыслы заключенных. Вследствие такого устройства в тюрьме каждая выкуренная папироска обходится втрое дороже, чем на свободе. Я спрашиваю вас после этого, каким образом могла без ведома начальства устроиться в тюрьме целая мастерская для выделки подложных билетов со всеми нужными для этого припасами? На какие средства могла существовать эта мастерская, когда из дела известно, что ни один из билетов, составляющих продукт деятельности этой мастерской, не вышел в обращение? Единственное разумное объяснение всему этому заключается в том, что мастерская устроилась не только с ведома начальства, но и для его нужд. По моему мнению, судебный следователь являлся потребителем этих произведений и создал спрос на них, тюремные жители, конечно, сумели ответить на этот спрос предложением. Разнесся в тюрьме слух, что следователь ищет поддельных билетов и платит деньги тем, кто их ему доставит, и, конечно, нашлись охотники на такой заработок. Судебный следователь истратил тысячу рублей и достал четыре поддельных билета; если бы он истратил десять тысяч, он достал бы их четыреста. Я обращаю особенное ваше внимание, господа присяжные заседатели, на то, что эти билеты далее рук судебного следователя из тюрьмы не выходили".

Из свидетельских показаний представляло некоторый интерес показание г-жи Давидовской (жены подсудимого). Она говорила очень долго о том, каким образом познакомилась с Давидовским, какие нашла в нем хорошие нравственные качества, побудившие ее выйти за него замуж. Далее свидетельница перешла к рассказу о неправильных, по ее мнению, действиях судебного следователя, которые он предпринимал к изобличению ее мужа, всю жизнь, по ее словам, стремившегося к одной цели:

найти такую работу, которая обеспечила бы его существование, дала бы возможность расплатиться с долгами и приносила правильную наживу. Давая показания, свидетельница просила позволения заглядывать в свой конспект, обращалась к присяжным заседателям и говорила с большим чувством.

Свидетель Попов на суде в главных чертах подтвердил обстоятельства продажи им лошадей Протопопову при посредстве Шпейера, являвшегося по этому делу, как и по делу об обмане Еремеева, по-видимому, душою преступления. Из допросов этого свидетеля обнаружилось, что он и сам привлекался по этому делу качестве обвиняемого.

Из объяснений подсудимых по поводу показаний Попова следует, что, по их мнению, Попов, падкий до легкой наживы, сам был виноват во вступлении в легкомысленные с ними сделки, при этом Протопопов заявил, что Попов пользовался доверием и легкомысленностью "молодых людей" и продавал всем и каждому одних и тех же лошадей, фигурировавших как в настоящем деле, так и в других делах этого процесса.

Относительно участия Калинина в обмане Попова свидетели, в числе их и г. Савицский, противоположность показанному ими на предварительном следствии, на суде объясняли, что Калинин ложных сведений о богатстве Попова не распространял. Однако об общем характере личности подсудимого Калинина многие свидетели отозвались весьма невыгодно для него.

Савицкий, бывший поверенным Калинина, показал, что Калинин многих людей сделал несчастными, и если кто у подсудимого имел не. осторожность взять под вексель 100 рублей, должен был платить ему за них вчетверо или в пять раз больше, при одном упоминании фамилии Калинина многие дрожали; "одним словом, Калинин — ростовщик". Савицкий не мог долго быть его поверенным, причем Калинин давал одни только поручения-взыскания по векселям. После того, как свидетель отказался, поверенным Калинина сделался помощник присяжного поверенного Симонов.

Свидетель присяжный поверенный Генкин рассказал, что однажды его пригласил Симонов, с которым он был знаком, отправиться вместе с собой к Калинину, идти к которому по делу один Симонов боялся, и свидетель был с Симоновым у Калинина. При выходе от Калинина Симонов, которого Калинин приглашал бывать у себя, ответил на это приглашение; "А вот, когда куплю револьвер, то буду бывать у вас". От того же Симонова свидетель узнал, что дело об уступке Протопоповым Крадовилю лошадей Попова навело следователя на открытие целой шайки, преследовавшей мошеннические цели. Рассказывая ему о подвигах Шпейера, Давидовского и других, Симонов в разговоре с ним назвал эту компанию "клубом червонных валетов", причем роль Рокамболя Симонов отводил подсудимому Калинину. С тех пор это название укрепилось за настоящими обвиняемыми.

Свидетель экипажный мастер Носов между прочим показал, что в деле о продаже его экипажей Крадовилю принимал горячее участие Симонов, приняв интересы свидетеля под свою защиту.

Далее, из объяснений подсудимых на суде по делу о подделке в Московском тюремном замке и сбыте банковых билетов заслуживают внимания показания Щукина, который рассказал, что в конце 1869 года он поступил на службу в учетный банк, где впоследствии занял должность бухгалтера в ссудном отделении, стал соприкасаться довольно часто с биржею и постепенно начал играть. Втянувшись в игру на бирже и не имея наличных денег, он прибег к подлогам, которые совершал в продолжение двух лет. По этой причине он не нуждался в деньгах и в то время жил дружно со своими сослуживцами по банку. Вследствие невольной боязни, не догадываются ли его товарищи об источнике происхождения у него денег, он давал взаймы всем и, между прочим, Огонь-Догановскому, который перебрал у него до 300 рублей. В августе или сентября 1871 года он вышел из банка, так как знал, что в октябре или ноябре подлоги должны обнаружиться, и решился бежать за границу. Чтобы обеспечить жизнь за границей, он посредством преступления получил у Ланге рязанских акций на сумму около 300 тысяч рублей и уехал. Его разыскали и привезли в Москву. В это время он обращался посредством писем к отцу за помощью, но все его родственники были возмущены его поступками, и письма его остались без ответа.

В "замке" Щукин познакомился с Неофитовым, с которым, равно как с Верещагиным, Плехановым и Лонцким, смотритель замка, по словам Щукина, был в весьма хороших отношениях. На первых же порах арестанты стали расспрашивать подсудимого, как в банках получаются переводы, как получается по вкладам и т. д. "Острог, господа, не свобода, там в каждом лице видишь преступника — мошенника или вора, — говорил Щукин. — Я не утверждаю. что я честный человек, но тем не менее должен сознаться, что на меня произвело сильное впечатление первое время жизни в остроге. Арестанты тут же начали предлагать мне совершать подлоги по банковым операциям, но я от этого отказался. Потом мне предложили следующее дело: там, где-то на свободе, живет, говорят мне, богатый старик, имеющий очень иного денег, которые лежат в сундуке в его спальне. Старик этот очень часто нанимает к себе молоденьких горничных и, завлекая их деньгами, соблазняет вступить с ним в связь и. удовлетворив свою страсть, прогоняет от себя, а вместо ушедшей нанимает другую. Так вот, говорят, нет ли у вас красивой женщины, которая могла бы исполнить эту роль временной наложницы и утащить деньги, а Верещагин, так тот прямо сказал мне, почему бы не поступить в горничные моей жене, которая тогда еще была невестою. Я ужасно взбесился, тотчас написал прошение товарищу прокурора, прося его перевести меня по болезни для содержания под арестом в одну из полицейских частей Москвы. После этого случая, хотя я и стал к Верещагину и Неофитову относиться холоднее, но отделываться от них совсем не считал нужным, потому что кроме услуг для себя я от них ничего другого не видел и еще потому, что оба они пользовались большим влиянием между всеми арестантами, особенно между, так сказать, урожденными острожниками, которые уходят из замка лишь для того, чтоб совершить новое преступление и опять попасть туда, принеся с собою денег, на которые содержались как они, так Неофитов и Верещагин..."

Рассказывая о своем житье в замке, Щукин заметил, что в остроге считается гордостью, когда человек, сознавшийся в преступлении, потом отказывается от совершения других, как он отказывался от совершения новых преступлений. Плеханов, по словам Щукина, жил в остроге только тем, что обирал новеньких прибывающих арестантов. Щукин написал товарищу прокурора прошение, в котором говорил, что его искушают на преступление после того, как он перестал давать денег взаймы, и во что бы то ни стало желают припутать к какому-нибудь делу. Узнав об этом, Плеханов поколотил его. Далее Неофитов предложил ему взять его под свое покровительство, и, подстрекая его на преступления. Неофитов говорил ему, что все воруют, но как? Одни попадаются, а другие, поумнее, — нет; совершая преступление в остроге, можно быть уверенным вполне, что не попадешься, потому что свидетелям-острожникам не поверят; надо делать только так, чтобы не твоя рука оставалась на каком-нибудь документе. Неофитов утверждал, что если делать поумнее, то можно таким образом всю жизнь провести в замке; совершишь преступление, дойдет дело до суда, тебя приговорят, а в промежуток, до приведения приговора в исполнение, можно совершить другое преступление; когда еще его раскроют, когда дело дойдет до суда, а потом опять преступление и т. д. "Я должен сказать по правде, — сказал Щукин, — что, содержась в тюрьме, почти каждый день видел перед своими глазами десятки преступлений совершающимися, а доносить о всех о них товарищу прокурора нет никакой возможности, тем более, что я посажен был в замок не для этого, а потому никому и ни о чем не говорил". Из дальнейшего рассказа Щукина оказывается, что даже бывший смотритель замка Билетов находился под сильным влиянием Плеханова и Неофитова.

По окончании суда над Щукиным за мошенничество и кражу в банке он отказался дать Неофитову просимые им 700 рублей, за что тот оговорил его в деле о подделке и сбыте фальшивых билетов. "Об этом смотрителю замка я ничего не заявил, — объясняет Щукин — и не заявил потому, что товарищи мои по тюрьме могли, хорошо еще — убить меня, тогда один конец, но они меня могли изувечить в случае, если б узнали о моем доносе, и вот тогда-то каково бы мне было? Заявить прокурору? Но я несколько раз писал жалобы, которые все до одной остались без последствий".

Тогда же Щукин начал хлопотать о свадьбе со своей невестой и в конце концов получил разрешение и повенчался в тюрьме.

Объяснение Неофитова сводилось к тому, что содержавшийся в замке арестант Иванисов по просьбе судебного следователя настойчиво требовал проверить распространившийся слух о подделке и сбыте билетов в тюрьме. Неофитов согласился на это и обратился к Плеханову, который был в то время "дворянским старостою", часто ходил по всему отделению и, имея сношение с каждым арестантом, мог проследить и знать все. От Плеханова подсудимый получил похищенный билет в 7 тысяч рублей, который передал Иванисову с Лазаревым, а затем принял для передачи этим же лицам другой билет, в 60 тысяч рублей, взятый от Щукина, о котором Неофитов полагал, что, вероятно, этот билет Щуки" похитил во время службы в банке.

Плеханов показал, что в то время, когда Неофитов обратился к нему с известною уже просьбою, в Москве ходил слух о двух больших кражах: у генерала-лейтенанта Фролова 200 тысяч рублей и еще у какого-то подрядчика нескольких десятков тысяч; было предположение, что похищенные билеты непременно находятся в тюрьме. Согласившись исполнить желание Неофитова, Плеханов принялся за розыск и через служившего у него Макеева получил и передал Неофитову билет в 7 тысяч рублей, который Макеев взял на комиссию для сбыта у осужденного за подделку кредитных

билетов в каторжные работы арестанта Сушкина. Судебный следователь Глобо-Михаленко предложил Неофитову самому лично или же через посредство других лиц обнаружить подделку билетов в тюрьме, и если это будет сделано, то следователь обещал или облегчение их участи, или вознаграждение.

Неофитов предложил подсудимому принять участие в обнаружении подделки билетов и при этом сказал ему, что если он, Плеханов, не обнаружит подделки, то будет привлечен к этому делу в качестве обвиняемого вместе с ним. Таким образом, подсудимый обязав Неофитову тем, что сидит на скамье подсудимых, между тем как прямого участия в подделке билетов не принимал.

Дальнейшие объяснения по этому делу подсудимых сводились к тому, что Щукина не знала о подделке билетов.

Спрошенные по этому делу свидетели сослались на запамятование обстоятельств дела и потому были прочитаны на суде большею частью показания их, данные ими на предварительном следствии.

Судебное следствие окончилось чтением некоторых документов и предъявлением присяжным заседателям вещественных доказательств. Из числа последних обращали на себя внимание пустые сундуки, которые отправлялись Протопоповым через контору транспортирования кладей под предлогом отправки товаров. Достойны внимания также шулерские карты, найденные у Шпейера во время обыска в его квартире. Король колоды карт легко превращается в валета, туз в двойку, двойка в туза и т.д.

Товарищ прокурора просил разрешения суда ссылаться на факты прежней судимости некоторых подсудимых как-то: Понасевича, Голомбиевского, Неофитова, Верещагина, Щукина, двух братьев Калустовых, Долгорукова, Брюхатова и других.

Судебное следствие окончилось 23 февраля, и слово было предоставлено прокурору.

Речь присяжного поверенного Ф. Н. Плевако в защиту Мазурина.

Я не хочу, да и не должен, господа присяжные, злоупотреблять вашим терпением. Не из-за вас, о нет — недели труда неустанного, недели внимания неослабного доказали, что вы сил не жалеете, когда это нужно для общего блага; я должен поступиться моим правом вот для этих десятков людей, среди которых много виновных, но много и невинных, много таких, над которыми тяготеют несчастно сложившиеся улики и не пускают их к свободе и счастью, много и таких, чье прошлое темно, от чьих дел отталкивает, но которые ждали и хотят вашего суда, хотят вам сказать, что и в них не погибло все человеческое, что и к ним не следует относиться безучастно, что и их не надо судить холодно, жестоко и бессердечно.

Защищаемый мною А. Мазурин не должен претендовать на это: с трибуны обвинения, откуда подсудимые привыкли слышать слово, от которого леденеет кровь в их жилах, слово, от которого умирает надежда увидать дом и семью и когда-нибудь встретить светлое утро свободного дня свободным человеком, с этой трибуны Мазурин услыхал иное слово — животворящее, воскрешающее. Как звуки порванных цепей узника, как слово дружбы и любви отозвалось оно в его душе: ему верят, что он невиновен, ему верят, что руки его не совершали бесчестного дела, ему возвращают незапятнанное имя, это счастье, ценность которого люди постигают только тогда, когда им грозят отнять его, разорвать, смять, погрести под тяжестью общественного приговори.

Защита счастлива, что ей не приходится вести борьбы с обвинением, не приходится ставить подсудимого в томительное ожидание того, кто из борцов одержит верх в вашем решительном ответе, что обвинитель уже сказал то самое по убеждению, что я должен был говорить прежде всего по долгу.

Благодарно, со страстью выслушали мы это слово, изумляясь тому, что ни масса данных, ни гигантские размеры задачи не увлекли обвинения и оно ни разу не сбросило в одну общую массу виновных и оправдавшихся и не закрыло глаз от того, что разбивало первоначальные взгляды, ясно и внятно, говоря непредубежденному уму о необходимости уступок в интересах правды.

В числе оправдавшихся бесспорно первое место принадлежит Мазурину.

Он более, чем невиновен, он лакомая жертва в руках тех, кто, подобно древней распущенной римской черни, за хлеб и наслажденье поступаются всеми правами и обязанностями, поступаются тем легче, чем они приносят в жертву; не свои, а чужие права, не свои, а чужие карманы.

Мне не нужно перечислять перед вами всех обстоятельств дела, чтобы убедить в этом. Дайте себе отчет: человек, одаренный счастливою судьбою, весьма значительным состоянием, до сих пор сохранившимся, имел ли он надобность поступать в общество, промышляющее обманам, чтобы добыть себе рубль на наслаждения; могли ли те, с кем его мешают, принять его в долю, когда он сам, как богатый юноша, мог быть только целью их нападков?

От свидетелей вы знаете, что он не дисконтер, что он, учитывая векселя Попову, учитывал лишь по приязни, не скидывая ни рубля.

Вы знаете от Петрова, что едва Мазурин узнал, что Шпейер обманом выманил у Еремеева вексель, как он уничтожил вексель и даже не искал вперед данных 2 с половиной тысяч рублей.

Вы знаете, что пред выдачей Мазурину векселя для того, чтобы его убедить в богатстве Еремеева, от последнего взяли на имя Мазурина доверенность на управление домом, а Петров (поверенный от Еремеева) показал, что никакого дома, который бы находился в личной собственности Еремеева, вовсе не было. Очевидно, обман был направлен не против Еремеева, а против Мазурина; средство было пущено то же, какое уже не раз всплывало на свет в этом деле: доверенностью обманывали того, кому ее вручали.

Конечно, будь все эти данные в руках обвинителя, едва ли бы он привлек подсудимого. Но я не виню, не осуждаю его. Предприняв геркулесову работу — перечитать десятки тысяч листов, описывающих десятки лет распущенной жизни, по меньшей мере распущенной юности, и не встретя на пути ни одного светлого лица, ни одного светлого факта, обвинитель поддался чувству брезгливости. Подвалы культурного мира, зараженные пороком, куда ему пришлось спуститься, раздражали чувство. Под этим общим впечатлением, под этой общей антипатией к среде, с которой пришлось столкнуться нравственно развитой личности блюстителя закона, в нем притупилась критическая способность, способность анализа отдельных явлений: все лица, все вещи казались грязными, хотя между ними попадалась завлеченная случайно, заманенная обманом личность другого мира и другого склада. Так в притоне разврата силой захваченная честная женщина краснеет от стыда при входе постороннего человека, а он считает этот румянец непорочности за средство обольщения блудницы.

Под этим-то общим негодующим чувством создалось грандиозное обвинение, где на каждом шагу было заметно, как моралист, оскорбленный распущенностью наблюдаемой и изучаемой им среды, оставлял назади спокойного юриста, сравнивающего подлежащие его ведению факты с мерой свободы и запрета, начертанными в законе. Вторичное рассмотрение здесь на суде убедило обвинителя в излишестве его требований; он уступил. Задача защиты и ваша — идти далее и еще поискать в этом деле ошибок и возвратить дело на строго законную почву. Мазурину же, а через него и всему обществу, да послужит его привлечение уроком. Мало быть честным человеком в сознании своей совести; нет, надо заботиться, чтобы в наш дом, в наш круг не взошли люди недостойного образа жизни, и сближением с ними не надо вводить в соблазн и в сомнение карающее общественное мнение и представителей закона. Вот она какова, неразборчивость связей. Шесть лет как привлечен Мазурин к делу, и 6 лет будущее было для него загадкой. Ни одной ночи, ни одной зари пробуждающегося дня не покидала тяжелая мысль о страшном судном дне душу молодого человека, отравляя счастье, усугубляя горе обыденной жизни. Пора положить конец! Мазурин ждет вашего слова, вашего разрешающего слова, как возмездия за отравленную жизнь и за безвозвратно погибшую юность!

Защитник Либермана, присяжный поверенный Пржевальский. Господа присяжные! Большие уголовные дела имеют нередко свои большие недостатки. Ввиду незначительной доли участия, которая отведена по обвинительному акту в настоящем деле подсудимому, мною защищаемому, почетному гражданину Эрнесту Либерману, а также и значительного количества времени, потраченного на слушание настоящего дела, я не стану, конечно, входить в подобное рассмотрение всех этих недостатков, но не могу не остановиться на тех выдающихся чертах настоящего процесса, на той его постановке, которая, по моему мнению, имела несомненное влияние и объясняет появление многих лиц, судящихся по настоящему делу, и в том числе Эрнеста Либермана, на скамье подсудимых. Каждый, кто припомнит возникновение рассматриваемого ныне дела и потом взглянет на его настоящее положение, не может не поразиться ничтожностью его начала в сравнении с громадностью его конца. Хотя обвинительный акт и захватывает 9-летнее расстояние времени, к которому относятся излагаемые в нем дела, но дело, послужившее краеугольным камнем всех обвинений, та искра, от которой вспыхнул пожар, было так называемое Поповское дело. Кто бы мог подумать, что та сделка, которая 9 ноября 1871 года была заключена между Протопоповым и Поповым о покупке первым у последнего лошадей, станет поводом небывалого при новом судебном порядке уголовного следствия, воскресившего перед нами многолетние следствия блаженной памяти старых времен и старых судов! Мог ли предполагать отставной поручик Николай Ардалионович Попов, подавая 22 ноября того же года прокурору Московского окружного суда свою жалобу, что этой жалобе суждено сделаться основой дела, приобретшего в настоящее время такую громкую и вместе такую печальную известность? Маленькое, едва видимое сначала на горизонте облачко превратилось в грозную тучу; из ничтожного, едва заметного семечка выросло гигантское растение. Подобно тому, как в горных странах катящаяся с гор снеговая глыба с каждым шагом растет все более и более, захватывая на своем пути без разбора все, ей встречающееся — и людей, и животных, и деревья, и строения, — так возбужденное по жалобе Попова уголовное следствие в течение многолетнего своего производства захватывало попадавшихся ему случайно на пути массу дел и массу лиц, пока, наконец, не превратилось в одно чудовищное, бесформенное следственное производство под общим собирательным именем "дела о клубе червонных валетов". Уголовное следствие приняло чудовищные размеры; вместо одного обвинения и двух, трех обвиняемых их появились десятки; время производства следствия стало нужным определять уже не днями и месяцами, а годами; листы предварительного следствия считать не десятками, не сотнями и даже не тысячами, а десятками тысяч. Казалось, алчность обвинения возрастала по мере того, как увеличивались размеры следствия, дававшего обвинителю все новую и новую пищу. Материалы обвинения накоплялись в ужасающем обилии и сила обвинения увеличивалась с каждым шагом. Но в этой его силе вместе с тем кроется и источник его слабости.

В этой массе, которая лежит пред нами как результат многолетней работы нескольких следователей, трудно найти между большинством дел какую-либо органическую связь, здесь ряд бессвязно нагроможденных друг на друга дел и нет положительно возможности разобрать и определить их взаимное отношение друг к другу. Каждый, слушавший со вниманием судебное следствие, невольно задается вопросом, почему все эти дела соединены между собой, и не может найти никакого более или менее разумного объяснения, кроме желания искусственно создать большое, выдающееся из ряда обыкновенных уголовное дело. Несмотря на все старания обвинителя искусным образом указать на связь этих дел между собой, речь его нисколько не разрешала возникающих по этому поводу недоумений. Обвинитель указал нам на законы о совокупности преступлений и соучастии преступников, защита знает эти законы, но никак не может из них вывести того заключения, чтобы можно было по нескольку лет оставлять без движения дела, следствия по которым вполне окончены. Мы весьма нередко слышим, как откладывают приведение приговоров в исполнение о подсудимом в виду других взводимых на него обвинений, по которым еще производится о нем уголовное следствие, но не отлагают суда над ним в ожидании конца производящихся дел. Живой пример налицо в подсудимом Бреще, судившемся, как известно, в ноябре прошедшего года, и тем не менее, дело о нем не было присоединено или отложено для совместного слушания с настоящим делом. Сам обвинитель говорил, что не все обвиняемые по настоящему делу преданы суду и что дела о них отделены для того, чтобы не замедлить ход правосудия. Если это можно было сделать теперь, то почему же, спрашивается, нельзя было сделать того же самого на 4, 5 лет раньше? Да наконец, зачем нужно было ряд дел, не имеющих между собой положительно никакой связи, соединять в один обвинительный акт? Совокупность преступлений и соучастие в них определяется связью лиц и фактов; но ни того, ни другого между большинством разбираемых ныне дел не существует. Не говоря уже о том, что из числа подсудимых более трети обвиняются только в совершении какого-либо одного преступления, что общего может быть между Эрнестом Либерманом и рязанским купцом Фирсовым? Между Башкировой и Эрганьянцем? Или между Мазуриным и Верещагиным? Самым наглядным образом отсутствие всякой связи между большинством подсудимых выразилось в том, что многие из них впервые имели случай даже увидаться и познакомиться друг с другом на судебном заседании в Московском окружном суде, несмотря на то, что они обвиняются по одному и тому же обвинительному акту. Нет, господа присяжные, не по соучастию лишь соединены все эти дела между собой, но тут было нечто иное. Рассматривайся эти дела отдельно, большинство из них прошло бы, по всей вероятности, незамеченными, а в общей связи и будучи приурочены к нескольким выдающимся из ряда обыкновенных делам, они действительно подавляют своим количеством, особенно если принять еще во внимание то громкое имя, которым, собственно говоря, по большей части они и связаны только между собой. Возьмем для примера дело об убийстве Славышенского в 1871 году. Имена Башкировой и Дарьи Никифоровой встречаются единственно в этом деле и более ни в одном; а соединено это дело с другими делами для того, чтобы, по собственному выражению обвинителя, кровавым отблеском этого дела озарить всю скамью подсудимых, да разве еще потому, что следователю и обвинителю явился призрак мнимого подстрекателя к убийству Славышенского в лице подсудимого Ивана Давыдовского. Подсудимый Николай Калустов, являющийся по обвинительному акту весьма оригинальным образом в трех видах: как обвиняемый, как свидетель и как потерпевший, — встречается, за исключением совершенно отдельного дела о кощунстве, лишь в одном деле о краже денег у Артемьева; а присоединено это дело к другим потому, что нужно было Калустова ввести в какую-то небывалую шайку для кражи, мошенничеств, шайку, в которой кража совершается в секрете от главы этой шайки Шпейера, и затем члены шайки обвиняются в краже друг у друга. Здесь же рядом с этой шайкой мы встречаем совершенно отдельно так называемое "банковское дело", поучительное по внутреннему своему содержанию тем, что тюремные арестанты трудились по заказу следователя над переделкой банковских билетов, осуществляя в тюремной неволе закон свободного экономического развития в смысле соответствия между спросом и предложением, по справедливому замечанию одного из подсудимых. Далее, дело о том, как помощника квартального надзирателя назвали "пустой головой", дело о совершении обряда погребения над живым человеком и многие другие дела, Бог знает почему и зачем соединенные вместе. Грустным результатом подобного приема было то, что в настоящее время поверка фактов стала весьма затруднительной, а иногда и совсем невозможной, что большинству обвиняемых пришлось быть под судом и следствием в течении пяти с лишком лет и что многие из них по нескольку лет уже томятся в тюрьмах, искупив давно таким многолетним заключением те вины, за которые их только что теперь собрались судить. Нельзя также сказать, что не было правды и в том объяснении некоторых из подсудимых, которое показалось обвинителю геркулесовыми столпами их смелости, что подобное долговременное нахождение их под судом и следствием само становилось иногда до некоторой степени причиной преступления. В самом деле: обвиняемый находится год, два, три, пять лет под уголовным следствием; то он сидит в тюрьме, то его выпустят, то опять посадят. Нет ничего хуже, томительней для человека, как эта неопределенность положения; лучше как-нибудь, да кончить, а конца не видно. Что делать подсудимому? Куда пойдет он искать средств к жизни честным трудом; кто возьмет к себе для занятий человека, состоящего под уголовным следствием, да еще под каким — по делу о клубе червонных валетов! Нужно было знать человека, чтобы решиться на это; нужно было много верить в неиспорченность и честность Либермана, напр., чтобы поручить ему заведование кассой в сумме с лишком 300 тысяч рублей. В большинстве случаев каждый может на просьбу о каком-либо месте, которое могло бы доставить ему средства пропитания, заранее рассчитывать услышать, наверное, только один отказ. Жить чем-нибудь нужно, а жить нечем: самым законным образом отрезаны пути к законному образу жизни этой долговременной, нескончаемой бытностью под судом и следствием. Положение безысходное, человек бьется, как рыба об лед, а выхода нет; и вот, не успев еще расквитаться за прошлое, он решается совершить новое преступление. Согласитесь сами, есть доля горькой правды в таком объяснении подсудимых. А между тем мы, наверно, не слыхали бы ничего подобного, если бы дела шли своим порядком и разбирались по мере окончания по ним следствия, потому что, повторяю опять, связь между большинством из них такова, что следователь и обвинитель могли бы с не меньшим правом присоединить к ним половину дел о кражах и мошенничествах, производящихся в Московском окружном суде, так как вся связь этих дел между собой выражается иногда по отношению к следователю последовательностью нумерации страниц и томов дела, а по отношению к обвинению совместным внесением их в один и тот же обвинительный акт.

Эта внешняя, материальная сторона настоящего дела не могла не отразиться и на внутреннем его содержании. Когда пред нами лежит такая груда материала, то с ней нелегко бывает справиться. Эта масса поражает человека, который теряется в ней до известной степени, перестает быть всегда осторожным, строго разборчивым, перестает критически относиться к материалу, не может хладнокровно смотреть на это поражающее количество, особенно если еще человек работает притом с известной предвзятой мыслью. Отсюда, с одной стороны, является преувеличение обвинения, а с другой — привлечение в качестве обвиняемых таких лиц, которым бы никогда не следовало занимать места на скамье подсудимых. На таком широком поле, которое представляет собой данный материал, невольно также разыгрывается человеческая фантазия; здесь количество несомненным образом влияет на качество. Все помогает фантазии обвинителя, как внешняя обстановка, так и внутреннее содержание. И действительно, весь этот материал, обставленный пышными декорациями убийства, разных злонамеренных шаек и т. п., при блестящем освещении его эффектной, талантливой речью производит изумительное впечатление. В особенности первое впечатление настолько сразу ошеломляет, что нужно немало времени и усилий, чтобы прийти в себя, отбросить увлечение и пыль фантазии и призвать на помощь холодную силу рассудка. Вооружаясь необходимым терпением, оставя увлечение, нужно войти в этот полуфантастический мир, созданный обвинительной властью, и посмотреть поближе, каков он в действительности. Из увлекающегося зрителя нужно стать строгим исследователем и беспристрастным судьей. Многое тогда изменится; то, что прежде казалось в этой пышной обстановке, в этих блестящих декорациях чем-то необыкновенным, поразительным, окажется самым простым, обыкновенным материалом. Эти великолепные видимые нами на сцене волнующиеся моря окажутся колеблющимися кусками простого холста, громы и молнии — ударами железного листа и вспышками щепотки пороха, роскошные леса превратятся в размалеванное дерево и полотно, блестящие цветы — в простую разноцветную бумагу. Вся наша иллюзия исчезнет; но насколько пропадет сила иллюзии, настолько от этого выиграет сила правды. Дело, столь раздутое, изукрашенное обвинительной властью, снимется с пьедестала и снизойдет на подобающий ему уровень. Тогда окажется, что обвинение очень часто сшито белыми нитками, что связь между делами по большей части искусственная, что большинство привлеченных к делу лиц ничем не отличаются от тех заурядных личностей, которые так часто встречаются на скамье подсудимых, и что многие из них вовсе не по плечу тому громкому имени, которое упрочил за ними в обществе обвинительный акт. Не ограничиваясь этим и идя далее, мы встретим на этой сцене зла и преступлений, где разыгрываются дурные страсти и совершаются порочные дела, таких лиц, которых мы поспешим схватить за руку и скорее, скорее увести с этой позорной сцены, потому что там не их место. За что выведены на эту сцену Екатерина Шпейер, Марья Петровна Байкова, зачем находится там Алексей Мазурин, зачем Эрнест Либерман и некоторые другие? Только увлечением обвинителя и неразборчивостью в громадной массе материала я и могу объяснить себе привлечение их в качестве обвиняемых по настоящему делу, потому что никакого фактического основания к тому найти в обстоятельствах дела невозможно.

Но, господа присяжные, чем блестящее представление, тем более действующих лиц и разнообразнее роли; пышности декораций и величине сцены должно, конечно, соответствовать богатство действия и количество действующих лиц. И в этом отношении настоящее дело представляет замечательное богатство и разнообразие. Глядя на этих подсудимых, которые сидят пред вами, можно сказать: какая смесь племен, наречий, состояний! По национальностям здесь и русские, и немцы, и поляки, и евреи, и армяне. По происхождению и роду деятельности: потомок Рюрика, коловратностью людской судьбы превратившийся в Ефремовского мещанина Долгорукова, помещается вместе с Иркутской мещанкой Башкировой, после крушения у берегов Японии явившийся в Москву для того, чтобы сесть на скамью подсудимых; учитель танцев и нотариус окружного суда; "живой мертвец" вместе с веселой компанией распорядителей его погребения; лица полноправные и лица, лишенные всех, или всех особенных прав состояния; аристократические фамилии рядом с неизвестными плебейскими именами, — одним словом, все это разнохарактерное общество, связанное по воле обвинительной власти в один искусственный кружок, которое вы видите перед собой ожидающим от вас решения своей участи. Ни одно большое представление, однако же, как известно, не совершается через одних только главных лиц; за главными идут лица второстепенные, а за ними следует лица без речей, роли без слов, почти без действия, которые по временам появятся на сцене, иногда скажут два, три пустых слова, или большой частью молча постоят, походят, посидят и уйдут, дополняя лишь собою необходимую обстановку пьесы. Это те, что в театральных афишах не пишутся по фамилиям, а означаются обыкновенно под рубрикой "гости обоего пола". Эти лица ничтожны в смысле их деятельности, но, тем не менее, необходимы для картины в каждом блестящем представлении. К числу таких лиц принадлежит и защищаемый мною подсудимый Эрнест Либерман. Я не могу найти более подходящего сравнения для определения его деятельности по настоящему делу. Его именно заставили играть подобную роль в этом парадном спектакле, который устроила обвинительная власть Дружба с детства с Давидовскими, совместное жительство, дружеская услуга, необдуманно сказанное в приятельской беседе слово — все это способствовало подозрительности обвинения и помогло тому, что Либерман в конце концов в качестве обвиняемого приютился на страницах настоящего обвинительного акта, как безмолвный гость блестящей театральной пьесы!

Но кроме искусственности создания большого уголовного дела и неразборчивости привлечения к суду, у этого дела есть еще один недостаток, на который я хочу обратить ваше внимание, гг. присяжные, и который может иметь весьма значительное влияние на правильное отправление правосудия. Есть дела, которые имеют свою историю прежде, нежели они становятся достоянием суда; о них судят гораздо ранее того, чем он сделаются предметом публичного рассмотрения. Такие дела порождают в обществе подчас весьма оживленные разговоры; стоустая молва делает их предметом самых разнообразных толков, и, как обыкновенно бывает, эти толки, расходясь в обществе все далее и далее, по естественной человеческой слабости к действительности прибавляют небылицы, и истина, наконец, до того перемешивается с вымыслом, что иногда невозможно отличить первую от последнего. Так было и с настоящим делом. Еще задолго до того судебного разбирательства, на котором мы теперь присутствуем, в обществе уже стали ходить слухи, сначала неясные, а потом все более и более определенные, о каком-то небывалом до сего времени грандиозном обществе ловких мошенников с известного рода правильным устройством и организацией. Следственная власть в этом случае помогала подобным слухам. Не из общества, как говорит обвинитель, получило это дело свое название, но от следственной власти оно перешло в общество; мы встречаемся с ним уже в первом томе предварительного следствия, произведенного по настоящему делу. Сама следственная власть ухватилась за роман и перевела его в действительность: "Парижские драмы" Пансона-дю-Террайля были перенесены на Московскую почву, фантастические похождения Рокамболя получили реальность, облеклись в плоть и кровь. С этих пор незавидная доля готовилась тому, кто имел несчастье тем или другим способом быть замешанным в это дело; личность человека, каков бы он ни был, как скоро он привлекался к следствию, изглаживалась, исчезала и уступала место безличному прозвищу "червонного валета". Слово было сказано. Оно стало с этих пор в обществе одним из самых ужасных для человеческого достоинства имен, символов самого отъявленного мошенничества, самого глубокого нравственного падения. Достаточно было сказать, что такой-то состоит под следствием как обвиняемый по делу червонных валетов, чтобы каждый честный человек поспешил отвернуться от него. Червонный валет — это нравственный пария, существо, отвергнутое от людского общества, без жалости, без сострадания осужденное еще прежде суда над ним. Общество не имело возможности, само собой разумеется, ни определить положение каждого подсудимого, ни судить о степени правильности его привлечения к делу, и многим, случайно, или по несчастью, или даже по ошибке попавшим в это дело, пришлось безвинно испытывать на себе всю тяжесть незаслуженного унижения.

Вот почему, господа присяжные, в этом деле более, чем в каком-либо ином, чувствуется вся мудрость того закона, который налагает на вас обязанность судить о деле на основании только того, что вы слышали и видели здесь, на суде, отбросив всякое стороннее влияние, всякую извне приходящую мысль. И вас, конечно, не могли не коснуться ходившие в обществе и печатавшиеся по этому делу сведения и слухи; человек вообще по природе своей более консервативен, чем радикален, и иногда бывает весьма трудно отрешиться от известной мысли или мнения, раз запавшего в голову. Но вы должны сделать над собой нравственное усилие, усилие даже, быть может, немалое, чтобы избавиться от тяготеющих над вами мыслей по поводу этого дела, с которыми вы пришли на суд. Спокойно, с совестью, чуждой всякого предубеждения, отнестись к делу — такова великая задача, которая предстоит вам. Во имя того святого долга, который возложен на вас, того высокого права, которое дано вам, вы должны исполнить эту задачу, помня притом, что как бы низко не пал человек, все же он хотя и падший, но наш брат, что если, быть может, и померкла в нем искра человеческого достоинства, то никогда она не может совсем погаснуть в человеке. Без злобы и увлечения, судите это дело, и тогда суд ваш станет судом правды в полном значении этого слова, когда вы без ошибки, на сколько то возможно суду человеческому, отделите правое от неправого, истину от лжи, и мы с уважением преклонимся пред вашим приговором, каков бы он ни был.

Тяжелым годом, гг. присяжные, был для Эрнеста Либермана 1871 год; навек неизгладимыми чертами он отмечен для него. Этот год внес в историю его жизни печальную и мрачную страницу, которая тянется до сего времени; на этой странице начертаны; преступление, уголовное следствие, тюрьма, скамья подсудимых... Посмотрим же, насколько справедливо, насколько заслуженно так много горечи и скорби примешали к этой бедной, но честной трудовой жизни. Обвинительный акт приписывает Либерману совершение двух преступлений в весьма краткий промежуток времени — с половины августа до половины ноября 1871 года. Как будто из целого ряда годов вдруг проснулась в Либермане злая воля и с лихорадочной поспешностью ринулась на совершение преступлений, чтобы затем опять успокоиться навсегда! Как будто Либерман нарочно приезжал в Москву для того, чтобы в течении трех месяцев совершить два преступления и потом снова вернуться к своей безупречной жизни! Если собрать все то, что говорится об Либермане в обвинительном акте и выразить количественно, то на его долю из 112 печатных полулистов обвинительного акта достанется с небольшим двадцать строк. В них занесены против Либермана два обвинения: в пособничестве ко взятию безденежных векселей с пьяного Еремеева и в попустительстве к обману поручика Попова при продаже им лошадей Протопопову. Начну с последнего из этих обвинений.

Господа присяжные! Когда обвиняют человека в каком-либо преступлении, то судья требует прежде всего фактов, на которых это обвинение основывается. Если закон и совесть даже самый факт, возбуждающий сомнение, велят истолковывать в пользу подсудимого, то тем более странным для совести судьи является обвинение, лишенное всяких фактов, которые бы служили ему доказательством. Таким положительным отсутствием фактов блистает обвинение Либермана по делу об обмане Попова. Чувствуя всю шаткость почвы, обвинитель старается заменить такое отсутствие данных к обвинению смелостью предположений, выводя их из области фактов, неимеющих никакой связи с обманом Попова. К числу таких фактов обвинительная речь относит прежде всего близость Либермана к Давидовским и частое посещение Либерманом Протопопова. Для объяснения этого обстоятельства, выставляемого обвинителем уликой преступления, я считаю нужным обратиться к рассказу самого подсудимого. Подсудимым, гг. присяжные, на суде позволяют очень много говорить и в то же время обыкновенно им очень мало верят. Но бывают личности, которые возбуждают к себе невольную симпатию своей искренностью и правдивостью; им веришь, где бы они не находились, — будут ли они среди нас в самом утонченном светском костюме или же за решеткой подсудимых в сером арестантском халате. Они внушают к себе доверие даже там, где им менее всего склонны верить. Такой правдой, глубокой, неподдельной искренностью дышал, как вы, вероятно, помните, небольшой по словам, но богатый по содержанию рассказ подсудимого Либермана, за которым не мог не признать правдивости и искренности даже сам обвинитель. Из этого рассказа мы узнаем, что Либерман начал свое знакомство с Давидовскими еще во 2 классе гимназии, и здесь он подружился с ними, в особенности с Петром Давидовским. Шесть лет гимназического ученья и четыре года университетского скрепили их дружбу. Кому из нас неизвестна эта дружба со школьной скамьи, память о которой свято хранит в себе каждый человек и с которой бывает жаль расстаться, потому что такая дружба уже не приобретается в жизни впоследствии? Эта-то дружба, гг. присяжные, которая заставляет слепо верить в человека, закрывать глаза на его недостатки, объяснять по-своему его слабости и дурные дела, та дружба, которая любит честно, бескорыстно, беззаветно и умеет многое прощать, — такая-то дружба связала Либермана с Давидовскими. По выходе из университета Либерман расстался с ними, и каждый пошел своей дорогой. Но они сохранили в себе прежнее чувство и, расставаясь, дали слово друг другу в случае приезда в тот город, где будет жить кто-либо из них, останавливаться один у другого. Либермаи получил место на каменноугольных копях в Тульской губернии и уехал туда. В Туле он познакомился с Протопоповым и даже жил с ним вместе некоторое время; он знал Протопопова за человека, бывшего богатым, но затем потерявшего все свое состояние. В самом конце июля или начале августа Либерману нужно было съездить в Москву по своим делам. Приехав в Москву, он, согласно данному слову, отыскал Давидовских и остановился у них. Несчастная звезда его привела в этот дом Любимова.

Спустя некоторое время явился в Москву и Протопопов, хорошо знакомый также и с Давидовскими. По приезде Протопопов сообщил, что у него умер богатый дед Коноплин, помещик Тамбовской губернии, и оставил ему богатое наследство в недвижимых имениях, не оставя, впрочем, никакого денежного капитала. Никто не усомнился в справедливости этого рассказа, настолько он оказался правдоподобным; по крайней мере, Либерман искренно верил в богатое наследство Протопопова, как верил тому же свидетель Симонов и другие, Вот каким простым образом, гг. присяжные, объясняются как близкие отношения Либермана к Давидовским, так и посещения им Протопопова, Точно так же, как и приводимый обвинителем второй факт, служащий, по его мнению, уликою против Либермана в деле Попова, т. е. взятие Либерманом двух векселей на свое имя. Весьма естественно, что Либерман, не имевший в Москве никого знакомых, кроме двух братьев Давидовских и Протопопова, мог часто посещать этого последнего. Весьма естественно также, что считая Протопопова богатым человеком, только временно не имеющим наличных денег, он не считал преступным оказать как ему, так и Давидовским товарищескую услугу, согласившись, чтобы два векселя, дисконтированные потом у ростовщиков Султан Шаха и Пономарева, были написаны Протопоповым на его, Либермана, имя. Сами ростовщики, как вы слышали, просили об этом. Тут не было и не могло быть с его стороны никакого обмана, и имя Либермана, ставившего на этих векселях безоборотные бланки, не имело никакого значения в смысле состоятельности или несостоятельности его к уплате, так как верили не ему, а Протопопову и Давидовскому, что ясно видно из свидетельских показаний упомянутых ростовщиков. Может быть, это было неосторожно со стороны Либермана, и знай он, что впоследствии этот факт будут выставлять против него уликою в совершении преступления, он наверно бы этого не сделал; но он никогда не мог предполагать ничего подобного. Да и какое, в самом деле, может иметь отношение выдача Протопоповым означенных веселей, из которых один даже оплачен, на имя Либермана к делу об обманной покупке лошадей у Попова? Точно так же, какою уликою в этом деле может быть последнее из указанных обвинителем в подтверждение виновности Либермана обстоятельств, а именно, передача хозяину гостиницы Шеврие Вавассеру Ли-берманом векселя Протопопова в 225 рублей с указанием будто бы ложного адреса Протопопова, на Садовой улице, в доме Белкина? Либерман, пришедший к Протопопову в то время, как он собирался уезжать из гостиницы Шеврие, действительно исполнил просьбу Протопопова передать Вавассеру за долг в гостинице вексель, по которому потом и были заплачены деньги, но ложного адреса никогда не указывал, а передал Вавассеру со слов Протопопова адрес помощника присяжного поверенного Симонова, к которому, как он думал, Протопопов действительно переезжает на квартиру. Итак, вы видите, господа присяжные, что ни один из фактов, приводимых обвинителем как доказательство виновности Либермана в покупке лошадей у Попова, не имеет положительно ни малейшей связи с этим делом. А между тем Либермана обвиняют в попустительстве к обману Попова!

Я даже, признаюсь, не понимаю, в какую фактическую рамку событий можно уложить подобное обвинение? В теории, в идее закона такое преступление, как попустительство к обману в имущественной сделке, существует, но в действительности оно представляет неуловимые черты по свойству самого преступление. Обман в имущественной сделке есть преступление, стоящее на грани прав гражданского и уголовного: один шаг в ту или другую сторону — и дело становится или уголовным, или чисто гражданским. Не всякая невыгодная или убыточная сделка по имуществу составляет обман, точно так же, как ряд действий, состоящих в неисполнении принятых на себя обязательств и в обыденном смысле называемых зачастую обманом, не имеет в себе ничего уголовного. Попустительство предполагает по закону знание об умышленном преступлении; но невозможно доказать попустительство там, где до последнего момента нельзя определить свойство самого факта, в смысле гражданской сделки или уголовного преступления. Так, в данном случае, сделка, совершенная Поповым 9 ноября 1871 года, не заключала в себе еще никаких признаков обмана, потому что лошади, оставленные под присмотром конюхов Попова без права отчуждения этих лошадей Протопоповым до уплаты денег, служили во всяком случае полнейшею имущественной гарантией для Попова. Чтобы обвинять Либермана в попустительстве к обману Попова, нужно доказать, что Либерман знал не только об условиях сделки 9 ноября, но и о том, что и 11 ноября Попов сделает надпись на запродажной росписке в окончании по ней расчета; что лошади будут переведены к Крадовилю; что будут совершены фиктивные акты о продаже лошадей Крадовилю, и что, наконец, Крадовиль присвоит этих лошадей себе. Но ни единым словом, ни единым намеком в деле не имеется к этому никаких указаний. Все обвинение Либермана держится только на тех голословных показаниях, которые были даны свидетелем Симоновым и потерпевшим Поповым против Либермана на предварительном следствии; только вследствие непростительной, по моему мнению, доверчивости обвинительной власти к этим показаниям и привлечен Либерман к делу Попова в качестве обвиняемого. Свидетель Симонов на суд не явился без законной к тому причины, и потому показаний его касаться я не могу; но пред нами на суде был достойный друг его и доверитель Николай Ардалионович Попов. Странная судьба этого свидетеля! Как лелеяли и берегли во время предварительного следствия, сколько заботливой работы и труда вложил он в это следствие, в каких разнообразных ролях он не являлся в нем! То он помогает следователю в розысках, то подписывает показания за неграмотных, то присутствует в качестве понятого при обысках; все дело испещрено его многоречивыми свидетельскими показаниями, дополнениями к ним, различными заявлениями, прибавлениями к этим заявлениям и т. д. Много помощи оказал он следователю, много потрудился по делу; и какою же черной неблагодарностью заплатила ему за все это обвинительная власть! Явился он на суд и сразу был переведен обвинителем из излюбленных свидетелей обвинения, каким был при предварительном следствии, в разряд свидетелей сомнительных! На нем оправдалась та старая истина, что есть люди, которыми можно пользоваться, но которых не захочешь иметь своими союзниками. Обвинитель не поскупился на мрачные краски, чтобы нарисовать портрет этого свидетеля: "О нем не знаешь, что сказать, — говорил он на суде, — не то это свидетель, не то подсудимый". Да, господа присяжные, бывают в уголовных процессах такие свидетели, которые одной ногой стоят на свидетельском месте, а другою — за решеткой подсудимых. Это те двуликие Янусы, которые одною своей стороною обращены к белому свету, а другою смотрят на острожные стены. Бедный отставной поручик Николай Ардалионович Попов! Захотелось ему по старой привычке сбыть за двойную цену своих лошадок — не удалось; выручил он их кое-как при следствии предварительном. Явился он затем по зову обвинительной власти на суд — и здесь не посчастливилось: сколько нелестных комплементов пришлось ему услыхать от того, кто сам его призвал. Как же не пожалеть о нем: он вдвойне потерпел — и ври следствии предварительном, и на следствии судебном... Но, тем не менее, он является по закону лицом потерпевшим и, следуя объяснению обвинителя, таким свидетелем, который яснее всего должен помнить обстоятельства дела. Что же ответил Попов на мои вопросы о Либермане? Что он Либермана "к этой компании", как он выразился о подсудимых, никогда не причислял; что Либерман никакого участия в деле покупки лошадей не принимал и при заключении сделок не присутствовал; что он ни попустителем, ни пособником к его обману не был и на вопрос о состоятельности Протопопова ответил: "Кто его знает, музыка у него есть"! Вот, все данные, господа присяжные, которые имеются в деле к обвинению Либермана в попустительстве к обману по делу Попова! Я полагаю, что мне нечего прибавлять еще что-либо к сказанному мною, потому что несостоятельность подобного обвинения несомненна и очевидна для всякого непредубежденного судьи. Обвинение это не выдерживает ни малейшей критики, не имеет для себя никаких прочных оснований; это какой-то карточный домик, который стоит только толкнуть пальцем для того, чтобы он развалился.

Еще более мифическим, так сказать, характером отличается, господа присяжные, обвинение Либермана по Еремевскому делу. Впрочем, сам обвинитель счел долгом отказаться от этого обвинения, указав на обнаружившуюся на суде ошибку в показании свидетельницы Еремеевой. на основании которой Либерман был привлечен к этому делу. Дело, видите ли, в том, что при предварительном следствии или следователю не достало времени, или по каким-либо другим соображениям, но Либерман не был оказан Еремеевой, и она по фотографической карточке приняла Фохта, содержателя номеров в доме Любимова, за Либермана. Здесь же на суде Либерман предварительного следствия оказался Фохтом. Я вполне согласен с обвинителем в том, что предание Либермана суду по этому делу есть ошибка; но я думаю, что эта ошибка открылась не на суде, а существовала уже с того времени, как появился на Божий свет тот обвинительный акт, в котором имя Либермана значилось в списке обвиняемых. Какое может иметь, спрашивается, значение в смысле обвинения в пособничестве ко взятию векселей с пьяного Еремеева ответ, данный Глафире Еремеевой, что ее муж уехал с Давидовскими, был ли этот ответ дан Либерманом или Фохтом? Заметьте, что Еремеевой не говорят, что мужа ее вовсе нет или не было, — тогда бы еще можно было видеть в этом желание скрыть его, — но отвечают, что он уехал с Давидовскими, т. е. то, что и было в действительности. Что Клавдия Еремеева в то время, когда за ним приезжала его жена, т. е. 14 августа 1871 года, не могло быть в номерах в доме Любимова, это несомненно доказано по делу. Выходит, следовательно, так, что нужно было солгать, сказать, что Еремеев здесь, когда его не было, для того, чтобы избежать впоследствии обвинения в уголовном преступлении А между тем, кроме этого ответа, данного Еремеевой, обвинительный акт не приводит положительно ни одного из фактических признаков действительного участия Либермана в преступлении как пособника ко взятию с Клавдия Еремеева в пьяном виде безденежных векселей. Для защиты Либермана даже нет дела до того, в каком состоянии находился Еремеев в описываемое время: был ли он пьян или нет, находился ли в состоянии беспамятства или был в своем рассудке. Чтобы доказать невиновность Либермана, я готов верить на слово обвинительному акту, я беру его целиком, каков он есть, и буду бороться с обвинителем его же собственным оружием.

Три фактических момента указывает обвинительный акт как доказательство преступной деятельности обвиняемых в нем лиц по Еремеевскому делу. Во-первых, спаивание Еремеева в гостинице "Тверь" и взятие там с него вексельных бланков; по указанию обвинительного акта, там были: Петр Давидовский, Ануфриев, а также приезжал и Шпейер. Как вы слышите, господа!

присяжные, Либерман, по мнению самого обвинителя, в гостинице "Тверь" не присутствовал. Затем, далее следует взятие безденежного векселя в 20 тысяч рублей на имя Алексея Мазурина в конторе нотариуса Подковщикова, где, по словам обвинительного акта, находились, кроме самого Еремеева, Шпейер, Иван Давидовский и Ануфриев. И здесь также о Либермане не упоминается. Наконец, третий и последний, так сказать, завершающий все дело, момент — это дележ денег, добытых Шпейером от Мазурина по векселю, совершенному Еремеевым у Подковшикова: из этих денег, по обвинительному акту, получают от Шпейера по 200 рублей Иван Давидовский, Ануфриев и Бабашев, причем последний требует еще 1 тысячу рублей. О Либермане же и в этот раз не говорится ни слова. Итак, ни в первом, ни во втором, ни в последнем случае Либерман в деле Еремеевском не принимает ни малейшего участия и ни одним своим действием не выражает того преступного пособничества, которое приписывается ему по обвинительному акту, так что все выводы обвинительного акта по этому предмету являются результатом одних только произвольных соображений обвинительной власти, не подкрепленных никакими фактическими данными. Припомните при этом, что сам умерший ныне Клавдий Еремеев нигде в своих показаниях о Либермане не упоминает, и что жена его Глафира Еремеева и поверенный Еремеевых Петров на судебном следствии удостоверили, что не только не знают Либермана, но даже и имени его не слыхали. После этого, гг. присяжные, для вас, без сомнения, станут вполне понятными слова, сказанные подсудимым Либерманом пред вами на суде по поводу предложения г. председателя разъяснить обстоятельства участия его, Либермана, в этом деле, что он находится в полном и печальном недоумении относительно того, за что его привлекли к суду по настоящему делу, И я полагаю, что теперь, выслушав обстоятельства дела, вы не можете не разделять С подсудимым высказанного им недоумения. Да и сам обвинитель должен был признать, что привлечение Либермана в качестве обвиняемого к Еремеевскому делу произошло по ошибке. Ошибка несомненная, бесспорная; но думается мне, ужели отказ обвинителя в настоящую минуту от обвинения Либермана по этому делу может вознаградить его за все то, что он уже вытерпел и перенес благодаря несправедливому обвинению? Привлекут человека к уголовному следствию, произведут это следствие по фотографическим карточкам, назовут безвинно "червонным валетом", ведут на публичный показ в арестантском халате, и затем после всей этой пытки скажут: "Извините, это ошибка!" Неужели с таким фактом можно спокойно примириться?!...

Но, господа присяжные, я скажу вам еще более того: я утверждаю, что все предание уголовному суду Либермана, как по Еремеевскому делу, так и по делу об обмане Попова, есть ни что иное, как один грустный результат прискорбной ошибки правосудия. И вот что в особенности меня удивляет: как обвинительная власть не могла заметить того, что весь образ жизни Либермана, вся его деятельность состоит в полнейшем противоречии как с содержанием обвинительного акта, так и с той характеристикой дела, которая представлена в этом акте? На сотне страниц читаем мы в обвинительном акте рассказы о том, как один подсудимый путем кражи получил известную сумму денег, другой для приобретения денег совершил подлог, третий добыл их через мошенничество и т. д.; уже на первой странице обвинительного акта указывается, как на одну из характеристических черт этого дела, величина суммы, добытой преступлениями и доходящей, по словам обвинителя, до 280 тысяч рублей серебром. Я спрашиваю у обвинителя: пусть докажет он мне, получил ли подсудимый Либерман из этих двухсотвосьмидесяти тысяч рублей хотя одну медную копейку? Я обещаю обвинителю вперед, если он докажет мне это, что я ни одного слова не скажу в защиту Либермана. Но обвинитель не может этого доказать, потому что этого не было. Судите же теперь сами, насколько подобное положение подсудимого вяжется с представлением о червонном валете, этом рыцаре легкой наживы, не останавливающемся ни перед каким обманом ради корысти, не стесняющимся никакими нравственными принципами для "золотого тельца", по собственному выражению обвинителя? Насколько идет имя "червонного валета" к человеку, в руках которого во время его заарестования находилась касса с лишком в триста тысяч рублей, которою он заведывал самым честнейшим образом в продолжении почти трех лет? Нет, каким бы позором не было покрыто настоящее дело, я смело, положа руку на сердце, могу сказать, что Либерман в этом деле остается чистым! Его сердцу и уму чужды те преступные замыслы, те беззаконные стремления, которые ему приписывает обвинительная; власть; его руки не замараны ни кровью убийства, ни грязью корысти! Мы с любовию останавливаемся на образе Либермана в настоящем деле, мы нравственно отдыхаем при виде этой личности. Не жажда корысти, не алчность добычи, не кража, подлог или мошенничество привели его на скамью подсудимых, но дружба к товарищу детства, которая ввела в обман обвинителя и была единственною причиной того, что Либерман попал в число лиц, обвиняемых по делу клуба червонных валетов. Эта дружба принесла ему с собой в его жизни слишком тяжелое испытание; и это не фраза, не пустые слова. Не пустые слова — его бледное, изможденное лицо в тридцать с небольшим лет от роду; не пустые слова потеря места и общественного уважения, которым пользовался подсудимый; не пустые, наконец, слова — лишение свободы и восьмимесячное заключение в одиночной камере тверского частного дома, в стенах которой не удастся, смею думать, благодаря суду вашему, господа присяжные, обвинительной власти схоронить честь подсудимого, но зато уже вполне удалось схоронить навеки его цветущее до сего времени здоровье! И за что же, за что все это?

Кто-то сказал, что раз разбитая жизнь уже не склеивается более. Если это правда, то единственное утешение для подсудимого осталось теперь в том, чтобы услышать от вас, гг. присяжные, приговор, которым вы публично засвидетельствуете его невинность по настоящему делу. Этот приговор будет ему служить нравственною опорою и утешением до конца его жизни. Вместе с ним прозвище "червонного валета" отойдет для подсудимого навсегда в область страшного прошедшего, и возвратиться ему снова его прежнее человеческое имя. В ту последнюю минуту, когда вы будете писать ваш приговор] который решит участь подсудимых, остановитесь со вниманием на имени Эрнеста Либермана и отнеситесь к нему не только с холодным беспристрастием судей, но с теплым, сердечным человеческим участием, которого он вполне достоин. Вы люди, и я глубоко уверен в том, что вам, выражаясь словами древнего человека, не чуждо ничто человеческое. Когда вы вспомните все сказанное мною о Либермане и восстановите в вашей памяти его деятельность по настоящему делу, то я полагаю, что ни у кого из вас в душе не сыщется для него слова осуждения, но что совесть ваша, ни на минуту не задумываясь, ни минуты не сомневаясь, подскажет вам произнесть о нем приговор оправдания, которого он поистине заслуживает. Произнося такой приговор, вы, господа присяжные, не только сотворите правый суд, но вы, вместе с тем, сделаете и великое благое дело, дело ваше, святее которого, быть может, не знает людская деятельность, — вы спасете невинного гибнущего человека...

Защитник Подковщикова присяжный поверенный Харитонов, начав с указания на то, что обвинение против Подковщикова явно неосновательно, опровергал существование в этом деле организованного преступного сообщества, находил лишь отдельные преступные данные, искусственно соединенные волею обвинительной власти в одно общее уголовное дело в ущерб интересам подсудимых, в особенности Подковщикова, который впервые увидал многих подсудимых на суде и не имеет с ними ничего общего, и перешел к детальному рассмотрению предъявленного против Подковщикова обвинения. Все обвинение сводится к тому, что нотариус Подковщиков 14-го августа 1871 г. засвидетельствовал документы Еремеева, находившегося будто бы в бесчувственно-пьяном состоянии. Это обвинение основано на оговоре Шпейера и на показании самого покойного потерпевшего Еремеева. Но оговор Шпейера вполне опровергается показанием другого обвиняемого, Давидовского, а показаний Еремеева, данных следователю, было два, причем, давая второе показание, Еремеев отказался от первого. Между тем г. прокурор ссылается на первое показание, от которого сам Еремеев отказался, и утверждает, что Еремеев был в конторе в бесчувственно-пьяном состоянии. Если Еремеев был в конторе нотариуса в таком состоянии, то он и не мог помнить того, что с ним там происходило, между тем как его поверенный Петров писал заявление Мазурину о безнадежности векселей со слов самого Еремеева, значит, Еремеев все помнил и сознавал и не был в бесчувственном состоянии. Приведя еще несколько данных в пользу невиновности Подковщикова, защитник перешел к экспертизе и сличению почерков Еремеева, произведенных учителями чистописания. Теория и практика уголовного процесса ясно доказывают всю невозможность ставить исход уголовного дела в зависимости от решения вопроса ненаучного характера, как в данном случае. Тем не менее, результаты экспертизы, произведенной учителями чистописания на предварительном следствии, говорят всецело в пользу обвиняемого. Но на суде эксперты также подтвердили, что сделать одиннадцать подробных подписей, какие сделал Еремеев в конторе Подковщикова, не мог он не только в бесчувственно-пьяном состоянии, но и просто в пьяном. Эксперты отрицали возможность предположения, чтобы кто-нибудь поддерживал в это время руку Еремеева, и отметили, что, делая эти подписи, Еремеев строго держался едва заметных линеек, приведенных в книге нотариуса.

Защитник Протопопова присяжный поверенный Пагануцци, рассматривая преступления, в которых обвинялся Протопопов, находил, что во многих случаях этот последний был сам обманут, являлся орудием в руках более ловких людей: Шпейера, Крадовиля, которые пожинали плоды его усилий, и просил у присяжных заседателей снисхождения к нему.






• ЗАКОН © 1999-2018 г. (21.10.99) •
Rambler's Top100 Рейтинг.Сопка.Net
 

Fatal error: Call to a member function return_links() on a non-object in /home2/law/public_html/template/footer_nadzor.inc on line 150